— Все будет, и смерть будет. Будут когда-нибудь вам и деньги. Пишут ведь мастера-счетоводы! В конторах-то все записывают, как и на небе записывают наши грехи.
Часть пленных осталась у паровой молотилки возле ворохов свежеобмолоченной соломы; дымок молотилки поднимался над росистыми купами вишневого сада, смешиваясь с утренним туманом. Остальные пленные, и чехи в их числе, двинулись дальше. На ржаном поле ждала погрузки вереница господских и крестьянских телег. Кучка мужиков брела к соседней полосе сжатого овса.
Общая тайна и вера в успех подхлестывали энергию чехов. Работали весело, шутки так и сыпались. Гавел и Цагашек, переглянувшись, незаметно стали справа и слева от Гофбауэра и такой задали темп, что тщедушный немец совсем выбился из сил. А они еще подгоняли его, крича:
— Форвертс, форвертс!
На все протесты изнемогающего Гофбауэра они отвечали лицемерным удивленьем:
— В чем дело? Мы не виноваты, что война и что в плену такие порядки!
Чехи помирали со смеху.
Перед обедом приехал на поле Юлиан Антонович, и это отчасти спутало их планы. Однако все твердо стояли на том, что дело надо сохранить в тайне от прочих пленных.
После обеда Гавел и Райныш вдруг оставили работу и без всяких объяснений пустились через поле ко двору. На крики пораженного солдата-мордвина они лишь прибавили шагу, пряча смех в груди. Их товарищи обступили мордвина, стараясь уговорить его не волноваться.
Они, однако, не могли рассеять любопытства и подозрительности непосвященных, — необычность происходящего обострила их догадливость.
Какой-то русин подошел к кучке чехов, успокаивавших мордвина, и вдруг крикнул, как на пожаре:
— За деньгами пошли!
Тогда чехи тотчас вернулись к работе. На прямые вопросы они отвечали упорным молчанием, чем только усиливали подозрение остальных. В конце концов тлеющее предположение вспыхнуло ярким пламенем уверенности:
— Чехам деньги выдают!
Ефрейтор Клаус, бросив работу, быстрыми шагами подошел к группке, среди которой находился перетрусивший Воточка: Клаус и Воточка были из одного полка. Клаус решительно и прямо спросил — так ли это, но никто ему не ответил. Клаус вспыхнул:
— Это свинство так делать!
Слова эти пробили брешь в деланной невозмутимости чехов:
— А кому какое дело? Ага, теперь небось и чехи немцам пригодились! Каждый о себе думает!
Немцы сообразили, что придется им самим хлопотать о себе, и Гофбауэр, взявшись за дело, начал наспех собирать голоса для выбора своей депутации. Тогда чехи разом смолкли; поглядывая на суетящихся немцев, они ухмылялись торжествующе и злорадно.
Юлиан Антонович после обеда всегда заглядывал в контору, где весь день работал Орбан. Контора, как все подобные ей, пропахла старыми пыльными бумагами, табаком и коровником.
Гавел вошел в контору первым и первым же самоуверенно поздоровался по-русски:
— Здравствуйте!
Лишь после этого Райныш вежливо произнес:
— Guten Tag! [150]
Юлиан Антонович с удивлением воззрился на обоих и, помолчав, грубо бросил:
— Чего притащились? Was ist? [151]
Вперед выступил Райныш, бегло говоривший по-немецки. Он сказал, что пришли они по поручению своих товарищей и покорнейше просят выплатить им заработанные деньги, хоть частично… Дело в том, что деньги сейчас им очень нужны…
Выражение лица у Юлиана Антоновича было такое, что Райныш сбился и замолчал.
Управляющий смерил пленных изумленным взглядом и глубоко вздохнул:
— Черти! Вот черти!
Наступило молчание. Потом заговорил Юлиан Антонович — вернее, закричал:
— Nu? Was wollen sie? [152]
Гавел отодвинул Райныша и, выступив вперед, попытался, как умел, объяснить суть дела.
— Ваше благороди, гаспадин! — сказал он. — Мы чехи. Мы пришли просить. Нада деньги. На национальны дань.
Юлиан Антонович откинулся в кресле и скрестил руки на груди.
— Вот черти дерзкие! — И заорал: — Какие еще чехи? А? Я знаю только пленных! Пойманных злодеев! Врагов русского царя! Которых царь кормит, неизвестно за что!
Он выждал, с минуту и обратился к Райнышу: