«Углублением» бухаринской теории искусства и литературы является теория Воронского о «непосредственном» видении мира художником. Самый характер буржуазного искусства опровергает эту точку зрения, ибо оно глубоко политично. Классовый характер буржуазной теории искусства и литературы в том и состоит, чтобы китайской стеной (конечно на словах) отгораживать искусство от жизни, выдвигать лозунг: «Искусство для искусства», представлять его как область чистых возвышенных эмоций. В области литературных буржуазных теорий эта тенденция является выражением классового лицемерия буржуазии.
Развитие буржуазного искусства и литературы прекрасно подтверждает и иллюстрирует то, что искусство является своеобразным мышлением в образах. Искусство и литература восходящей революционной буржуазии глубоко насыщены идеями, они не отходят от действительности, от политических идей, но именно выражают их художественной кистью и словом. Этот действенно-идейный характер буржуазной литературы проявляется уже в периоде так называемого литературно-художественного «классицизма» в драматической литературе XVII в., представленный Корнелем, Расином и Мольером. В это время по содержанию буржуазная идеология начинает уже вытеснять феодальную, не создавая ещё своих собственных форм.
На смену классицизму и псевдоклассицизму приходит буржуазный романтизм XVIII и первой половины XIX вв. (Шиллер, Гёте, Байрон, Гюго), а затем реализм в литературе (Бальзак, Флобер, Золя, Диккенс). Здесь господство капитализма, рост мощи буржуазии, а вместе с тем и противоречий буржуазного общества, его пошлости, его позитивизма, его ползучий эмпиризм — находят своё наиболее живое всестороннее выражение. Несмотря на материалистическую тенденцию, величайшие реалисты буржуазии (Бальзак, Золя), оставались во власти традиционных метафизических методов мышления и восприятия действительности, оставались во власти поисков абстрактной истины, добра, зла и т. д., созерцательно-материалистического отношения к жизни, и если даже силой своего художественного таланта и гениальной проницательности они и выходили иногда за пределы подобного отношения к жизни, то этим вступали в противоречие сами с собою. Поэтому творчество наиболее гениальных представителей буржуазной литературы в наибольшей степени внутренне противоречиво.
Это наиболее характерное классовое свойство буржуазной литературы и искусства прекрасно вскрыто Энгельсом на примере творчества Гёте и Лениным на примере творчества Толстого.
«В Гёте, — говорит Энгельс, — проходит беспрестанная борьба между гениальным поэтом, которому противно убожество окружающей его среды, и рассудительным сыном франкфуртского муниципального советника или веймарским министром, который видит себя вынужденным заключать с обществом перемирие и свыкнуться с ним. Таким образом Гёте то велик, то мелочен, он то гордый, насмешливый, презирающий весь мир гений, то осторожный, невзыскательный, узкий филистер». Поразительное внутреннее противоречие, свойственное также гениальному реалисту Толстому, вскрывает Ленин: «Противоречия в произведениях, взглядах, учениях, школе Толстого действительно кричащи. C одной стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы, с другой стороны — помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны, замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, с другой стороны, „толстовец“, т. е. истасканный истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом… С одной стороны, беспощадная критика капиталистической эксплоатации, разоблачение правительственных насилий, комедий суда и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс, с другой стороны — юродивая проповедь „непротивления злу“ „насилием“»[379]. Внутренняя противоречивость, невозможность разрешить и примирить эти противоречия в буржуазной и мелкобуржуазной литературе, особенно в творчестве её наиболее великих художников, проявлялась именно потому, что великий художник лучше, глубже, дальше видит эксплоатацию, гнусность своего собственного строя и в то же время, сам являясь продуктом этого строя, выразителем идей господствующего класса, не в состоянии понять правильно самого зла эксплоатации и не в состоянии правильно видеть путей её уничтожения.