Подход, далеко стоящий от марксизма, характерен для Плеханова в вопросе о первобытной религии и о религиях классового общества. Так например возникновение государственных религий Плеханов изображает в следующих чертах: раз возникло правительство, возникают известные отношения между правящими и управляемыми. За правящими признаётся обязанность заботиться о благосостоянии управляемых; за управляемыми признаётся обязанность подчиняться правителям. Кроме того там, где существуют определённые законы, естественно существуют также их профессиональные хранители: законодатели и судьи. И все эти отношения между людьми получают (почему?! — Авт.) своё фантастическое выражение в религии. Боги становятся небесными царями и небесными судьями.
В этих соображениях Плеханова ни слова не сказано о классовой роли религии, о развитии её в процессе классовой борьбы. Плеханов подходит к религии прежде всего и по преимуществу как неправильной теории о природе и обществе, забывая её классовую эксплоататорскую роль. Ленин в статье «Об отношениях рабочей партии и религии» писал:
«Все современные религии и церкви, все и всяческие религиозные организации марксизм рассматривает всегда как органы буржуазной реакции, служащие защите эксплоатации и одурманению рабочего класса». Плеханов же по поводу анкеты, предпринятой журналом «Социалистическое движение» по вопросу об отношении социалистических партий к клерикализму, переводит вопрос в другую плоскость. — «А теория — современный научный социализм, — говорит он, — отвергает религию как порождение ошибочного взгляда на природу и на общество и осуждает её как препятствие для всестороннего развития пролетариата»[401]. Это не марксистско-ленинская установка, а просветительский подход. Этот просветительский подход тесно связан со всем учением Плеханова о религии.
Однако ещё дальше отстоят от правильного марксистского понимания религии попытки рассматривать её, отвлекаясь не только от её классовой роли, но и от присущей ей анимистической идеи бога. Эти попытки ведут к защите религии, и увековечению религии как чего-то неизбежного и необходимого для человеческого общества. В таких случаях обычно берётся какая-либо одна сторона религии, какая-либо одна её черта. Имеются например буржуазные определения религии, которые рассматривают чувство как основной и определяющий момент религии. Немецкий пастор Шлейермахер, выступивший в начале XIX столетия в защиту религии, утверждал, что «истинная религия есть чувство и вкус к бесконечному». Шлейермахер даже утверждает, что каждое здоровое чувство есть по существу религиозное чувство, например чувство любви между супругами. В работе учёного, открывающего в частных явлениях общие законы, Шлейермахер опять видит стремление к вечному и бесконечному, т. е. открывает религию. Отсюда, разумеется, Шлейермахеру ничего не стоит заявить о вечности и неистребимости религии.
Такой же апологетический характер имеет и попытка Льва Толстого отождествить свою религию с моралью. Во всякой более или менее развитой религии мы находим элементы морали: религия направляет действия людей а какую-либо сторону, воспитывая в них определённые настроения. Но это отнюдь не значит, что мораль как таковая сама по себе составляет религию. Мораль может существовать и независимо от религии. Известные нормы поведения будут существовать и в коммунистическом обществе. Лев Толстой смотрит иначе; во всех религиях он пытается найти одно и то же нравственное учение, которое и считает основой религии. Отсюда он делает вывод о ценности и вечности религии.
Фейербах, критикуя старые религиозные идеи, пытался в то же время обосновать новую «религию без бога». Подобно Шлейермахеру, он видит в чувстве основу религии. Энгельс писал по этому поводу: «Фейербах вовсе не хочет упразднить религию; он хочет дополнить её». По учению Фейербаха, религия есть основанное на чувстве сердечное отношение между людьми — отношение, которое до сих пор старалось найти своё истинное содержание в фантастическом отражении действительности, а теперь непосредственно и прямо находит его в любви между «я» и «ты». Религия, очищенная и преобразованная, возводится таким путём в вечную категорию, поскольку отношения людей, основанные на взаимной склонности: любви, дружбе, сострадании и т. д., будут всегда существовать.
Иосиф Дицген, а позже за ним A. B. Луначарский пытались отождествить социализм с религией. Дицген, сам боровшийся с научной поповщиной, в то же время писал в «Религии и социал-демократии»: «До сих пор религия была уделом пролетариата. Теперь, наоборот, дело пролетариата приобретает характер религии, т. е. становится догмой, воспринимаемой верующими всем сердцем и всей душой». Религия, таким образом, идеализируется Дицгеном и попадает в разряд вечных категорий. Тов. Луначарский в эпоху реакции, после революции 1905 г., увлекался упадочными идеями «богоискательства», заявляя без всяких обиняков: «Итак мы утверждаем, что религия жива и будет вечно жить». Он считал, что марксисты должны «обожать» высшие потенции человечества — «всесознание, всеблаженство, всемогущество», видеть в них «бога». Учение о классовой борьбе пролетариата т. Луначарский потому рассматривал как религию, а не как науку; он стоял в те времена на позициях махизма, который отрицает объективный характер законов в природе и общественной жизни и стоит на точке зрения релятивизма, абсолютной относительности научных выводов. Луначарский писал о науке: «В сущности наука вообще не имеет в себе гарантий безусловности своих законов. Милль прав в этом отношении, говоря: Земля и через 10 лет и через 100 лет будет вращаться вокруг своей оси, — мы выражаем лишь величайшую степень вероятности»[402]. Поэтому и в социализм, по тогдашней теории Луначарского, можно лишь верить, можно верить в великие потенциальные силы человечества, но научно доказать победу социализма нельзя.