Изложенные выше взгляды Маркса и Энгельса на революцию показывают нам всю несостоятельность реформизма и социал-фашизма, пытающихся прикрывать свою ренегатскую практику именем Маркса. Они выявляют и ту меру лжи и фальсификации, к которой прибегают сейчас социал-фашисты, выдвигая теорию существования якобы «двух Марксов»: Маркса 40-х и 50-х годов, сильно сближавшегося с бланкизмом, и Маркса 70-х годов, «освободившегося» от утопических иллюзий своей молодости.
Для подкрепления своей «теории» социал-фашисты ссылаются на следующие «документальные» данные:
1) на предисловие Энгельса к «Классовой борьбе во Франции»,
2) на речь Маркса в Гааге, где Маркс высказал мысль о возможности нереволюционного развития Англии и Америки 70-х годов.
Ленин подверг это место речи Маркса специальному разбору, доказав, что такая постановка вопроса у Маркса была вполне правомерна и ни в коей мере не противоречит общей концепции Маркса о насильственной революции при переходе от капитализма к социализму. Ленин объяснил, что у Маркса речь шла о домонополистической Англии, когда милитаризм и военная бюрократия не получили ещё своего развития и когда возможность революционного развития ещё не была исключена. Что же касается предисловия Энгельса к «Классовой борьбе во Франции», то социал-фашисты оперируют здесь документом, сознательно искажённым Бернштейном. Об этой фальсификации Энгельс пишет в письме к Лафаргу (1895) следующее.
«Х сыграл со мной недурную штуку. Из моего введения к статьям Маркса о Франции 1848–1850 гг. он взял всё, что могло послужить ему для защиты во что бы то ни стало мирной и противонасильственной тактики, которую ему с некоторого времени угодно проповедывать, особенно в настоящий момент, когда в Берлине подготовляются исключительные законы. Я рекомендую эту тактику только для Германии настоящего времени, да и то с существенными оговорками. Во Франции, Бельгии, Италии, Австрии этой тактике нельзя следовать в её целом, а в Германии она может стать неприемлемой завтра»[436].
Резюмируя взгляды Маркса и Энгельса на специфические черты пролетарской революции, мы можем свести их к следующим важнейшим положениям:
1. Творческие задачи пролетарской революции — совершенно особого рода, не идущие ни в какое сравнение со всеми предшествующими революциями, в частности с буржуазной революцией. В то время как буржуазная революция находит уже в недрах феодального общества готовые формы капиталистического уклада, «пролетарская революция начинается при отсутствии или почти при отсутствии готовых форм социалистического уклада» (Сталин), требуя целого переходного периода для революционного превращения капитализма в социализм.
2. Творческие задачи пролетарской революции неизмеримо сложнее не только в сфере экономического переустройства общества, но и в сфере политических отношений, — вопреки каутскианской теории о том, будто пролетариат в отличие от буржуазии начинает с уже ранее завоёванной демократии. В то время как для буржуазной революции овладение политической властью сводится к смене лиц в органах политического устройства, перед пролетариатом стоит задача слома буржуазной государственной машины и создания нового типа государства.
3. Вопреки каутскианской теории о том, будто пролетарская революция протекает в условиях подъёма буржуазной демократии, когда «решающие политические бои ведутся не при помощи огнестрельного оружия, а посредством избирательных бюллетеней»[437], в условиях «смягчённых политических нравов и роста гуманности» — пролетарская революция, наоборот, встречает невиданные по своей жестокости формы сопротивления со стороны свергаемой буржуазии, вынуждаясь к решительным насильственным методам подавления сопротивления эксплоататоров.
4. В отличие от буржуазной революции, не могущей сколько-нибудь длительно сплотить вокруг себя трудящиеся массы, пролетарская революция представляет длительные интересы эксплоатируемого большинства населения, имея своей задачей связать эксплоатируемые капиталом массы в длительный союз с пролетариатом — гегемоном и руководителем в борьбе этих масс за освобождение от капиталистического угнетения.