Однако вскоре Августин понял, что не сможет сдерживать собственную похоть, пока его дитя-невеста подрастет. Вместо того чтобы дать бой своему непокорному половому члену, он снова обзавелся любовницей. Как потом он не раз повторял: «закон наших членов борется с законом нашего разума»[165].
Член Августина был настолько непокорным, что вскоре у него возникло отвращение к эрекции, «этому животному движению… против которого надлежит бороться скромности». Страсть, писал он, это то, что «восстает против решения души в необузданном и уродливом движении»[166]. Августин полагал, что эрекция непристойна и потому после грехопадения мужчины и женщины должны были прикрывать свою похоть фиговыми листьями. Женщины тоже испытывают сексуальное возбуждение, допускал он, вместе с тем полагая, что они прикрывают свою наготу прежде всего, чтобы предотвратить возбуждение мужчин.
В период между отношениями с любовницей и женитьбой Августину снизошло озарение, подобное тому, о котором апостол Павел говорил в Послании к Римлянам:
ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти[167].
Придя в возбуждение, он воспринял эти слова как призыв к отречению от сексуальности. Наконец-то его мать частично добилась своего. Ее сын перешел в христианство, но отверг супружество. «Ты обратил меня к Себе, – позже в молитве Августин обращался к Христу, – я не искал больше жены, ни на что не надеялся в этом мире»[168]. Бывший распутник всю оставшуюся жизнь соблюдал целибат. Адеодат был единственным внуком, которого он подарил своей матери.
Как и многие новообращенные, Августин стал ревностным поборником новой религии. С особой твердостью и непреклонностью он относился к соблюдению целибата – главному пробному камню его перехода в христианство. Он всеми фибрами души ненавидел половой акт, как и следовало ожидать от новообращенного мужчины, давшего обет безбрачия, и замечал, что ничто так не обрушивает «мужской разум вниз с высоты, как женские ласки и соединение тел, без которого нельзя иметь жену»[169].
Но похоть, в которой у него не было нужды и к которой он не стремился, продолжала его изнурять. По ночам сны предавали его сексуальными видениями, и его измученное тело отвечало тем, что, проснувшись утром, он видел: ночью, во сне, помимо воли у него произошло семяизвержение. Это была та самая примитивная похоть, которая терзала Августина и в сочетании с его манихейским прошлым определяла его теологические взгляды, в которых похоти выносился суровый приговор.
На протяжении долгой жизни Августин изложил свои взгляды на сексуальные отношения и целибат в ряде произведений, большую часть которых продолжают широко изучать и сегодня[170]. Он писал о том, что половой акт есть зло, если он совершается в порыве страсти, причем его опыт свидетельствует о том, что он всегда возбуждает страсть и похоть, даже в старости. Он с досадой писал о необузданности похоти, узнав о том, что «мужчина в возрасте восьмидесяти четырех лет, прожив, как подобает религиозному человеку, в воздержании со своей верующей женой двадцать пять лет, купил себе Лиристрию <девушку, игравшую на лире> для удовлетворения похоти»[171].
Августин полагал, что сексуальность находится в самой сути человеческого существа, поясняя, что она является отголоском первородного греха человечества, совершенного Адамом и Евой в Эдемском саду, когда они ослушались Господа. Сквозь призму сексуальности он рассматривал отраженную в ней похоть как главный порок человека. Его проявлениями были ненавистная Августину эрекция и жалкие ночные семяизвержения во сне, которым подвержен каждый мужчина. В отличие от святых отцов более раннего периода, Августин не считал женщин похотливыми и полагал, что им легче соблюдать целибат.
Кроме того, десятилетия церковной службы преподали ему печальный урок: его идеал безбрачия не мог быть воплощен в жизнь. Максимум того, что можно было ожидать от замужних католичек, это соблюдения верности мужьям и воздержания от половой жизни во время Великого поста. Так получалось, что хотя естественная потребность сочетаться браком является ниспосланным Господом благом, сексуальная страсть и похоть, выражающиеся в эрекции, происходят от лукавого, и им следует противопоставлять целомудрие и непорочность.
170
К их числу относятся следующие: