Очень возможно, что с такими положениями Раймунда все бы вальденсы не согласились. Но к ним он пришел под влиянием господствующего в конце XIII века в среде леонистов примирительного настроения, наложившего свой отпечаток на всю их организацию и жизнь, хотя и уживавшегося с резким порицанием клира и отрицанием некоторых учений католической церкви. От сильной оппозиции и мечты о вальденской церкви, обнаружившихся после кровавого усмирения альбигойства, остались только слабые отголоски. Протяни еретикам в этот момент свою руку церковь, признай она их жизнь и деятельность, может быть, они бы и вернулись к ней, как ранее Дуранд с товарищами и бернардинцы, и отказались бы от своих с нею расхождений, поборов создавшуюся традицию учения и организации. Но вместо этого деятельность инквизиции, сыск и преследования воздвигали непереходимую стену между церковью и вальденством и содействовали сохранению еретической организации, иерархии и догмы и развитию вальденской литературы. Получалось довольно своеобразное положение. Рядом с католическою иерархиею становится другая, отвергаемая первою, но ее не отвергающая, хотя и расходящаяся с нею во многом. Эта новая иерархия действует в той же самой католической среде, что и католическая, только в пределах более узких и с более ограниченными задачами — духовного руководства мирянами и связанного с ним таинства исповеди.
Вся история французской группы вальденства от его темных начал до конца XIII в. подтверждает выше выраженную мною мысль. Существо учения секты всегда заключалось в апостольской жизни и деятельности в рамках церкви. Все остальное — оппозиция Риму, иногда переходящая в его отрицание, критика грешного клира, мечта о самостоятельной церкви, завядшая до срока, еретические учения и т. д. — было только вызванным случайными обстоятельствами наростом или чуждым придатком. Если выше я усматривал причину приближения вальденства к церкви в настроении его credentes, то теперь к ней можно прибавить и другую — католический уклад самих вальден-сов. Вальденсы были не только христианами, но и католиками, и их католичество подавляло мечты о своей церкви, устраняло возможность радикального и логического разрешения существенных вопросов, связывало по рукам и ногам. Вальденсы находились в положении блудного сына, отчаявшегося в своем возвращении под отеческий кров.
ЕРЕМИТЫ XII–XIII ВЕКОВ
1. Еретические движения и францисканство отражают и выражают религиозное настроение эпохи в формах новой жизни. Уже в арнольдизме есть стремление к бедной жизни, поставленной в связь с евангелическими заветами и подражанием апостолам. Нищета характеризует и катаров, и у них стоит она под защитою Евангелия, оправдывается и предписывается им, что особенно ярко сказывается в нападках на клир, оцениваемый именно с точки зрения ригористического соблюдения предписаний Христа. Но полного своего развития идея нищей жизни, как необходимой формы совершенного христианства, достигает в вальденстве, приобретая резкость формулировки отчасти благодаря разрыву с церковью, и во францисканстве. В последнем она сливается с традиционным идеалом совершенства и до известной степени им видоизменяется. Можно искать и находить зародыши идейного нищенства и задолго до интересующей нас эпохи, но до нее оно никогда не получало такого яркого выражения и такого широкого осуществления.
Христос сказал: «Кто хочет идти за мною, пусть отречется от себя самого». И это можно было толковать широко и разнообразно. До вальденсов и францисканцев никто в такой мере, как они, не связывал этого завета с тем, что Христос говорил апостолам, никто не сочетал миссии, возложенной на них, с заветом самоотречения и не принимал на себя и то и другое вместе. Сама идея отречения от себя понималась церковною традицией несколько иначе, отожествляемая ею с суровою аскезою и формами монашеского общежития или пустынножительства. Бедность была идеалом, но она опять-таки не сочеталась с обязательностью апостольской миссии и приспособлялась к аскезе, превращаясь в относительную бедность и не обладая самостоятельною ценностью. Поэтому не случайно, что носителями и распространителями нового понимания Евангелия являются не клирики — люди традиции, а религиозно настроенные миряне. Со всей непосредственностью и свежестью подходят они к текстам и, не зная их толкования и вкладываемого в них традициею смысла, понимают их бесхитростно и глубоко. Слыша призыв Христа к проповеди, они не знают, что не все к ней «призваны»; избирая уделом своим нищету, не задумываются над ее неосуществимостью и не слышат предостерегающего голоса пап и клира: со всем педантизмом своей эпохи бросают прочь дорожный посох и ничего не берут с собой в дорогу, по двое бродя по миру.
Но Spiritus flat, ubi vult{159}, и тот же религиозный подъем выливается и в традиционных формах. Нет ничего более далекого от истины, чем вульгарное, но модное построение: Рим — Вавилон, а все, кто свят в этом вертепе, — предшественники Лютера. Все пало к XII–XIII вв.: и папство, и клир, и монашество. Еретики и Франциск — единственное прибежище истинной религиозности эпохи и, следовательно, предшественники Реформации. Правда, в такой карикатурной форме едва ли кто выражает теперь свое мнение; это, как говорили авторы «Сумм», — reductio ad inconveniens. Но подобные воззрения незримо руководят исследователями. Они сказываются в понимании всех религиозных движений как результата протеста против церкви со стороны морально-религиозного сознания, в искании «духа реформы до Лютера», в замене эволюционной точки зрения революционной. Конечно, и протестантское (оппозиционное) настроение было одним из двигателей религиозной эволюции, но дело в том, что само оно является вторичным моментом, скорее симптомом, чем причиною. Религиозный подъем эпохи находил себе выражение не только в ересях и францисканстве, принципиально чуждом ереси. Он не менее, если не более, облекался в ветхие одежды традиционных форм. Монастыри не только обмирщались, а и множились, преобразовывались и усиливали строгость своих уставов[17]. История монашества в XII–XIII вв. несомненно даст много поучительного и неожиданного. В данной связи я лишен возможности остановиться на этой теме, требующей специальной и обширной работы. Но я считаю нужным выделить еремитизм, позволяющий подметить вызывающий его расцвет религиозный подъем, и по характеру его источников подойти к его существу.
2. Жизнь еремита — традиционная форма религиозности, и оживление еремитизма означает подъем религиозности в традиционных формах. Италия никогда не была страной полного преобладания монастырских общежитий. Еще во времена Иеронима религиозных людей пленяли рассказы и легенды о святой жизни отшельников Востока. Иероним, Руфин, Сульпиций Север и другие были лишь распространителями и выразителями тех идей и чувств, которые зрели в благочестивых кружках, которые влекли в Фиваиду и знатных юношей, и римских матрон. Но и в самой Италии анахореты были знакомым явлением, особенно с той поры, как нахлынули в нее греки, для которых пустынножительство вообще было одним из совершеннейших видов аскезы, лучшею формою служения Богу. Кассиодорий вызывал к жизни vitam solitariam, и сам Бенедикт, кладя основы монашеского общежития, ценил и считал труднее осуществимой, но более высокой формой служения Богу жизнь анахорета. Читаемые и переписываемые в монастырях «Collationes Patrum et instituta et vita eorum» поддерживали наркотическое обаяние идеала пустынножительства. Анахореты и еремиты лесов и гор Италии являлись живым его воплощением.
Традиция пустынножительства обусловила своеобразный характер итальянского «клюнизма». выражающийся как раз в возрождении или расцвете еремитизма. Целый ряд еремитов и анахоретов становится рядом со святыми Нилом и Ромуальдом — армянский пустынник Симеон, Доминик из Фолиньо и др., а при Петре Дамиани движение достигает большого размаха, получает теоретическое обоснование в сочинениях самого Дамиани и выдвигает таких святых, как Доминик Веригоносец (Dominlcus Loricatus). Сочинения Дамиани и то немногое, что было написано после него, может дать ответы на вопросы — каков был идеал отречения от себя ради Бога и какие образцы осуществления этого идеала были завещаны XII и XIII векам.
17
Можно, например, указать на цистерцианцев толка Иоахима дель Фьоре, которым так покровительствовал Григорий IX. Кармелиты по уставу, утвержденному Гонорием III, усиливают строгость обета бедности. Ср. деятельность по реформе монастырей Григория IX сначала в качестве кардинала, потом папы.