(молчи МОЛЧИ)
того, что случилось
(ЗАТКНИСЬ!)
зимой 1996 года.
(ЗАТКНИСЬ ТЫ НАКОНЕЦ!)
И, о синеглазое чудо, голос заткнулся… но она чувствовала, что он наблюдает и слушает, и боялась.
Лизи вышла из женского туалета в тот самый момент, когда Дарла вешала трубку телефона-автомата.
– Я позвонила в мотель напротив клиники. Вроде бы он выглядел чистеньким, и я забронировала номер на ночь. Во-первых, не хочу снова ехать в Касл-Вью, а во-вторых, смогу увидеть Анду завтра утром. Для этого нужно будет лишь перейти дорогу. – Предчувствие дурного, которое читалось на лице Дарлы, когда она посмотрела на младшую сестру, Лизи нашла довольно-таки сюрреалистичным, учитывая долгие годы, в течение которых она слушала, как Дарла вещает жестким, пленных-не-берем тоном. – Ты считаешь, это глупо?
– Я считаю это отличной идеей. – Она сжала руку старшей сестры, и от улыбки облегчения, осветившей лицо Дарлы, у нее чуть отлегло от сердца. Она подумала: «Деньги делают и это. Превращают тебя в самого умного. Превращают в босса». – Пошли, Дарл… Я сяду за руль, не возражаешь?
– Меня это устроит. – И она последовала за младшей сестрой в еще далеко не закончившийся день.
В Касл-Вью они добирались долго, как и опасалась Лизи. Оказались позади огромного, под завязку нагруженного бревнами лесовоза, а холмы и повороты не давали возможности обогнать его. Единственное, что могла сделать Лизи, так это отстать, чтобы не глотать выхлопные газы этого монстра. Зато у нее появилось время обдумать события текущего дня, и хоть в этом ей повезло.
Разговор с доктором Олбернессом напоминал появление на бейсбольной игре во второй половине четвертого иннинга, но в этом она не нашла для себя ничего нового: игра в прятки всегда была одной из составляющих жизни со Скоттом. Она помнила день, когда приехал мебельный фургон из Портленда, привез секционный диван стоимостью в две тысячи долларов. Скотт был в кабинете, работал, как всегда, под оглушающую музыку (она слышала, как Стив Эрл[52] пел «Город гитар», несмотря на всю звукоизоляцию), и если бы она прервала его, то, по мнению Лизи, причинила бы своим ушам травму еще на две тысячи долларов. По словам грузчиков, «мистер» сказал им, что она покажет, куда ставить новый диван. Лизи тут же распорядилась вынести диван из гостиной (очень даже приличный диван) в амбар, а на его место поставить новый. По крайней мере цвет обивки не выпадал из общей цветовой гаммы гостиной. Она знала, что никогда не обсуждала со Скоттом покупку нового дивана, секционного или нет. Знала и другое: Скотт мог заявить (и яростно отстаивать свои слова), что обсуждала. И Лизи не сомневалась, что он действительно обсуждал с ней эту покупку, но лишь у себя в голове; нередко он забывал озвучивать эти дискуссии. Собственную забывчивость Скотт довел до совершенства.
Его ленч с Хью Олбернессом мог быть одним из примеров этой самой забывчивости. Он наверняка собирался рассказать Лизи об этом ленче со всеми подробностями, и если бы шесть месяцев или год спустя вы бы задали ему соответствующий вопрос, он бы ответил, что да, он ей все рассказал: «Ленч с Олбернессом? Конечно, в тот же вечер ввел ее в курс дела». А на самом деле в тот вечер он поднялся в свой кабинет, поставил новый компакт-диск Дилана и написал рассказ.
А может, на этот раз все было по-другому: Скотт не просто забыл (как однажды он забыл об их свидании, как забыл рассказать о предельно долбаном детстве), но спрятал ключи к разгадке, чтобы она нашла их после его смерти, которую он предвидел, – выстраивал то, что он сам назвал бы «станции була».
В любом случае со Скоттом Лизи уже попадала в аналогичное положение, поэтому из телефонного разговора вышла с честью, говоря в нужных местах: «Да, да», «Ну конечно», «Вы знаете, я об этом забыла».
После того как Аманда весной 2001 года попыталась вырезать себе пупок, а потом на неделю впала в состояние, которое ее мозгоправ назвала «полукататонией», семья обсуждала возможность отправить ее в «Гринлаун» (или какую-нибудь другую психиатрическую клинику) во время затянувшегося воскресного обеда (Лизи запомнила его очень хорошо), где бурлили эмоции, а иногда и злоба. Она также запомнила, что Скотт большую часть дискуссии молчал, да и ел без всякого аппетита. Когда же разговор подходил к концу, сказал, что он, если никто не возражает, возьмет в «Гринлауне» рекламные буклеты и брошюры, чтобы они могли посмотреть, о чем речь.