Под окаменевшим куском торта лежала пара свадебных приглашений. Они со Скоттом писали их сами для своих приглашенных, и она сохранила два, написанных Скоттом и ею. Тут же лежала сувенирная книжица со спичками. Они обсуждали другой вариант: заказать приглашения и книжицы со спичками в типографии. Могли позволить себе такие расходы, пусть деньги от массового издания в мягкой обложке романа «Голодные дьяволы» еще не пришли, но в конце концов решили, что приглашения, написанные от руки, более душевные (и, естественно, более прикольные). Она помнила, как купила пятьдесят книжиц со спичками с белой обложкой в супермаркете «ИГА» в Кливс-Миллс, а потом надписала их сама красной шариковой ручкой. Книжица, которую она держала в руке, наверное, была единственной уцелевшей, и она разглядывала ее с любопытством археолога и сердечной болью влюбленной.
Лизи почувствовала, как слезы щиплют глаза. Идея «Теперь нас двое» принадлежала Скотту. Он сказал, что это отсылка к «Винни-Пуху». Она вспомнила эту книгу, как только Скотт ее упомянул (очень уж часто уговаривала Джодоту или Аманду чтением перенести ее в Дремучий лес), и подумала, что «Теперь нас двое» – блестяще, идеально. За это она его даже поцеловала. А теперь едва могла заставить себя смотреть на спичечную книжицу с этим глупым храбрым девизом. То был другой конец радуги, а теперь она осталась одна, и какая дурацкая цифра эта единица. Лизи сунула книжицу в нагрудный карман блузки, а потом вытерла слезы со щек: некоторые все-таки выкатились из глаз. Мокрая работа – исследование прошлого.
«Что со мной происходит?»
Она бы дала цену своего дорогого «бумера» да еще накинула бы, чтобы узнать ответ на этот вопрос. А ведь казалось, что все у нее в порядке! Она похоронила его и пошла дальше; сняла траурные одежды и пошла дальше. Более двух лет строка из старой песни казалась правдой: «Я прекрасно обхожусь без тебя»[80]. Она даже начала наводить порядок в его рабочих апартаментах – и разбудила призрака не в каком-то эфемерном призрачном мире, а в себе. Она даже знала, где и когда это произошло: в конце первого дня, в кабинете, в углу, который Скотту нравилось называть «мой мемориальный уголок». Там на стене висели его литературные награды, дипломы, забранные стеклом: Национальная книжная премия, Пулитцеровская за беллетристику, «Лучший роман года в жанре фэнтези» за «Голодных дьяволов». И что случилось?
– Я сломалась, – признала Лизи дрогнувшим, испуганным голосом и запечатала фольгу, в которой лежал кусок ископаемого свадебного торта.
Точнее не скажешь. Она сломалась. Отчетливостью ее воспоминания не отличались, но началось все потому, что ей захотелось пить. За стаканом воды она прошла в эту бестолковую долбаную нишу-бар (бестолковую, потому что Скотт давно уже не пил, хотя его роман со спиртным затянулся намного дольше, чем роман с куревом), но вода не полилась, ничего не полилось, зато послышалось сводящее с ума урчание в трубах, перекрытых воздушной пробкой. Если бы она подождала, вода со временем, может, и потекла бы, но вместо этого Лизи закрыла кран и вернулась к дверному проему между нишей-баром и так называемым мемориальным уголком. Яркость света потолочной лампы регулировалась реостатом, и в тот момент светила она далеко не на полную мощность. При таком свете все выглядело нормальным… все выглядело по-прежнему, ха-ха. Казалось, в следующее мгновение откроется дверь с наружной лестницы, он войдет, включит музыку и начнет писать. Как будто он и не ушел навсегда. И что ей следовало ощутить? Грусть? Ностальгию? Неужели именно это? Что-то такое приятное, такое дражайшее, как ностальгию? Как бы не так, потому что в тот момент, вот умора-то, на нее нахлынула одновременно лихорадочно-горячая и замораживающе-холодная…
На нее – практичную Лизи, Лизи, которая всегда остается хладнокровной (за исключением, возможно, того дня, когда ей пришлось махать серебряной лопатой, да и за тот день она хвалит себя, потому что все сделала правильно), на маленькую Лизи, которая не теряет головы, когда эта участь постигает всех окружающих, – на нее нахлынула дикая, ослепляющая ярость, божественная ярость, которая, похоже, отталкивает в сторону ее разум и захватывает контроль над телом. И однако (она еще не знает, парадокс это или нет) эта ярость вроде бы вносит ясность в мысли, должна вносить, потому что она наконец-то понимает. Два года – долгий срок, но все наконец-то встает на свои места. Она понимает, что к чему. Она видит свет.
80
«Я прекрасно обхожусь без тебя» – песня Хоаги Кармайкла (1899–1981), известнейшего американского композитора, пианиста, певца, актера.