Он отдал концы, как говорится (тебе это нравится?).
Он откинулся (ты от этого в восторге?).
Теперь его пища – сандвич с землей (этот перл я выловила в пруду, к которому мы все спускаемся, чтобы утолить жажду и порыбачить).
И если подводить итог, что остается? А то, что он увлек ее и бросил. Смылся. Сделал ноги. Отправился в путь-дорогу, покинул город на «Полночном экспрессе». Подался в Долины[81]. Оставил женщину, которая любила его каждой клеткой своего тела и каждой частичкой серого вещества в своей не слишком умной голове, и теперь все, что у нее есть, вот эта дерьмовая… долбаная… скорлупа.
Она ломается. Лизи ломается. И когда бросается в его идиотский, долбаный мемориальной уголок, вроде бы слышит голос Скотта: СОВИСА, любимая… «энергично поработать, когда сочтешь уместным», а потом голос замолкает, и она начинает срывать со стены забранные в рамки дипломы и фотографии. Она хватает бюст Лавкрафта, врученный ему как лауреату премии «Лучший роман года в жанре фэнтези» за «Голодных дьяволов», эту отвратительную книгу, и швыряет его через весь кабинет, крича: «Пошел на хер, Скотт! Пошел на хер!» Это один из тех редких случаев, когда это слово срывается с ее языка после той ночи, когда Скотт рукой разбил стекло теплицы, после ночи кровь-була. Она злилась на него и тогда, но никогда не была так зла, как сейчас; будь он здесь, она могла бы снова его убить. Она вне себя от ярости, срывает со стен все его регалии до последней: из того, что падает на пол, мало что разбивается, спасибо толстому ковру (в этом ей повезло, думает она, когда приступ безумия проходит). Она поворачивается и поворачивается вокруг оси, снова и снова выкрикивает его имя: «Скотт! Скотт! Скотт!» – плачет от горя, плачет от чувства потери, плачет от ярости; плачет, чтобы он объяснил ей, как мог вот так ее оставить, плачет, потому что хочет, чтобы он вернулся, ох, вернулся. Какое там все по-прежнему, без него все не так, ей его недостает, у нее внутри дыра, и ветер, еще более холодный, чем прилетает из Йеллоунайфа, теперь продувает ее насквозь, а мир – такой пустой, настолько лишен любви, когда нет никого, кто выкрикивает твое имя и зовет тебя домой. В конце концов она хватает монитор компьютера, который стоит в мемориальном уголке, и что-то в спине предупреждающе хрустит, но она не обращает внимания на свою долбаную спину, голые стены смеются над ней, и она в ярости. Лизи неуклюже разворачивается с монитором в руках и швыряет его в стену. Глухой удар, звон стекла… а потом тишина.
Нет, снаружи стрекочут цикады.
Лизи падает на усыпанный осколками ковер, всхлипывая, опустошенная донельзя. И она просит его хоть как-то вернуться? Она просит его вернуться в ее жизнь всеми силами охватившего ее горя? Он вернулся, как вода, которая наконец-то потекла по давно пустующей трубе. Она думает, что ответ на все это…
– Нет, – пробормотала Лизи. Потому что (безумная, конечно, мысль) Скотт, похоже, заготовил для нее все эти станции охоты на була задолго до того, как умер. Связался с доктором Олбернессом, например, который, так уж вышло, оказался поклонником его творчества. Как-то заполучил историю болезни Аманды и привез ее на ленч, это же надо! И вот результат: «Мистер Лэндон сказал, если мы когда-нибудь встретимся, я должен спросить вас о том, как он провел медсестру в тот раз в Нашвилле».
И… когда он поставил кедровую шкатулку доброго мамика под бременскую кровать в амбаре? Потому что это наверняка сделал Скотт, она сама точно шкатулку туда не ставила.
В 1996-м?
(заткнись)
Зимой 1996-го, когда у Скотта съехала крыша, и ей пришлось…
(А ТЕПЕРЬ ЗАТКНИСЬ, МАЛЕНЬКАЯ ЛИЗИ)
Хорошо… хорошо, она заткнется насчет зимы 1996 года (сейчас заткнется)… но, похоже, именно тогда. И…
Охота на була. Но почему? С какой целью? Чтобы позволить взглянуть на те эпизоды их жизни, вспомнить которые она раньше не решалась? Возможно. Вероятно. Скотт все это знал по себе, наверняка сочувствовал разуму, который хотел спрятать самые ужасные воспоминания за занавесами или засунуть их в шкатулки со сладким запахом.
Хороший бул.
Ох, Скотт, что в этом хорошего? Что хорошего во всей этой боли и печали?
Короткий бул.
Если так, кедровая шкатулка – или конечная станция, или одна из последних, но у нее уже появилась мысль: если она пойдет дальше, то пути назад, возможно, не будет.