Фукидид ставит себе новую в морально-политическом смысле практическую задачу (I 22, 4; II 48, 3): сообщить государственным деятелям необходимые знания о типических изменениях в жизни людей для целесообразного руководства государством.
Как ученик Гиппократа, Фукидид устанавливает диагноз явления и дает точную картину комплекса патологических симптомов болезни полиса, имеющего свойства повторяться, так же как он устанавливает, подобно врачу, комплекс симптомов эпидемии «чумы» (II 48) ввиду возможности ее вспышки в будущем[118]. Врач изучает типическое клиническое поведение больного, а историк — Фукидид — также его типическое политическое поведение: эта хорошо выполненная задача, по Фукидиду, и есть «достояние навеки»[119].
Психологический принцип — «свойство человеческой натуры» (ἀνθρωπεία φύσις) угнетать окружающих (сильный всегда господствует над слабым) — и есть общий закон исторического развития, устанавливаемый Фукидидом (взамен принципа классовой борьбы)[120]. Наряду с психологией отдельных личностей Фукидид говорит и о психологии коллектива (но это не классы, а олицетворение государства)[121].
Человеческая натура (φύσις), независимо от племени, рода, пола и возраста ее носителей, имеет некоторые общие черты. Эти черты — стремление к свободе (ἐλευθερία), эгоизм, желание властвовать над другими (τῶν ἄλλων ἀρχή) и воля «захватить побольше» (πλεονεξία)[122].
Человеческий характер (τρόποι) изменяется в зависимости от индивидуальных особенностей натуры (φύσις), которая остается неизменно эгоистической. Под давлением обстоятельств (τύχη) натура либо изменяется в направлении к «зверству» (III 81, 5; ὠμότης как на Керкире) и к вырождению (III 83, 1: κακοτροπία) или к облагораживанию, как в Перикловых Афинах (под влиянием стремления к свободе — ἐλευθερία).
Группам людей (например, народному собранию или войску) свойственны явления массового психоза, такие как панический страх, потеря мужества при неудаче, ужас перед внезапной опасностью (в войске), причуды и капризы политически активной народной массы[123]. Эти антисоциальные черты человеческой натуры противоположны «закону» (νόμος) как человеческому установлению. Человеческая натура [за исключением ее неизменного эгоистического характера (τρόποι)] стихийно развивается с возрастом и в племени и незаметно приспособляется к событиям, действиям и к изменениям политических учреждений[124].
В политической истории (так же как и в космосе) господствуют слепые стихийные силы (непредвиденное стечение обстоятельств, стихийные явления, землетрясения, эпидемии и пр.), которые нарушают причинный ход исторических событий. Все эти силы объединяются понятием τύχη («слепой случай»). О том, что входит в сферу τύχη, историк может только сообщать. Сфера τύχη иррациональна и не подчинена этическим нормам. Эта иррациональность[125] проявляется не только во внезапных ударах судьбы, но и в человеческом поведении. Влияние τύχη всегда пассивно; эта безличная сила оказывает решающее влияние на успех человеческих замыслов, она может вредить или помогать людям[126].
Напротив, все то, что в истории восходит к человеческим замыслам, решениям, планам (γνῶμαι), историк выводит из законов человеческого мышления, расчетов и воли[127].
C помощью возможно более объективного изложения материала и своего искусства Фукидид выявляет в исторических событиях духовные и политические силы (которые подчинены непредвиденной случайности и неизбежности). Эти события, представлявшиеся современникам трагическими несчастьями (παθήματα), он с художественной правдой раскрывает как необходимые и неизбежные и вызывает чувства трагического потрясения, сострадания и жалости к людям. Но вместе с трагическим восприятием читателем таких незабываемых эпизодов, как описание «чумы» (II 47–54), осады и падения Платей (II 71–78; III 20–24; 52–68), последней битвы у Сиракуз и событий у Микалесса (VII 29–30), он (читатель) постигает философию истории[128].
Хотя Фукидид и не верит в абсолютное могущество разума, но все же сохраняет веру в возможность человека влиять на ход исторических событий; он допускает (правда, весьма ограниченную) свободу воли и только для великих исторических личностей, которых он признает до некоторой степени самостоятельным фактором исторического развития[129] (например, Фемистокла и Перикла). Великие люди (как Фемистокл) могут предвидеть ход исторических событий. Их задача — правильно руководить, сдерживая дурные природные качества народной массы (ὀργή «раздражение», ὕβρις «заносчивость», πλεονεξία «стремление захватить побольше»)[130]. Они сознательно намечают ход исторических событий, борясь с исторической неизбежностью (ϰατὰ τὸ ἀὸρώπινον)[131] с помощью своей способности предвидения (πρόνοια, например, Фемистокл и Перикл)[132] и ясности суждения (τὸσαφές). Отсюда возникает трагическое противоречие между возможным правильным решением (например, продолжением политики Перикла) и ложными решениями его преемников. Люди ординарных способностей (как, например, Клеон) часто действуют так, будто им всегда будет сопутствовать удача (εὐπορία τῆς τύχης), в уверенности, что всегда справятся с обстоятельствами, Однако это иллюзия.
121
Например, о темпераменте афинян и спартанцев, о ненависти коринфян, о страхе спартанцев и т. п. (ср.:
122
Cp.:
123
ὅμιλος ὀχλος, πλῆθος — «толпа», «чернь», «масса» (ср. II 65, 4: ὄπερ φιλεῖ ὅμιλος ποιεῖν — «как обычно поступает толпа»), — ср. V 70, 1.
124
τρόποι — «направления», «перемены», «характер» могут изменяться в зависимости от особенности индивидуальной натуры, под давлением τύχη — «непредвиденного стечения обстоятельств», например «чумы» (II 52, 3 сл.), войны и гражданских междоусобиц (στάσις, III 82–84). «Человеческая натура» (φύσις) господствует над человеком и направляет его поступки.
125
παράλογον и παράδοξον — неразрешимый рационально «остаток» («случай», «человеческий произвол» и «страсть»). Основание для «паралогического» хода событий: 1) ошибочное поведение людей; 2) случайные факторы (τύχη παράλογον). Вообще исторические события представляются Фукидиду как иррациональные и непредвиденные (παρὰ δόξον и παρὰ λόγον); они возникают в большинстве случаев случайно, вопреки всякому разумному расчету (λόγον, ср. RE, 1254), что затрудняет формулирование абстрактных законов. За всем этим стоит трагическое понимание истории. По мнению С. Я. Лурье (Очерки, с. 306), «самое представление об общих законах исторического развития Фукидиду совершенно чуждо».
126
Так, Никий сначала — любимец τύχη, а потом становится ее жертвой. Ввиду превосходства τύχη (и ее изменчивости) государственные люди не должны рассчитывать на помощь или вражду τύχη (II 42, 5).
128
Как тенденциозного художника и мыслителя Фукидида можно сравнить с аттическими трагиками (ср.: Lex. d. Antike, IV, 281).
130
Cp.:
131
τὸ ἀνθρώπινον (I 22,4) охватывает ἀνάγκη (историческую неизбежность) и τὰ μέγιστα, т. е. реальные условия человеческой жизни, средства и пределы влияния физической и моральной основы и даже общее положение человека в мире (ср. RE, 1234).