Политика Перикла сводилась к тому, чтобы усиливать флот, не пускаться в рискованные предприятия, не стремиться во время войны ни к каким завоеваниям, ожидая, что финансы (нерв войны) и экономика противника истощатся и он не выдержит военных тягот.
Все расчеты (γνῶμαι) Перикла, однако, были сокрушены вмешательством τύχη (непредвиденных обстоятельств). Но все же один Перикл, по мнению Фукидида, правильно понимал задачи ведения войны против Спарты и смог бы победоносно ее закончить. Исход войны зависит от политического руководства, духовного превосходства, экономики и финансов[161]. Перикл превосходил Алкивиада и других вождей своим бескорыстием: это усиливало его авторитет и позволяло говорить народу подчас горькую правду, а не льстить ему.
Несмотря на отказ преемников Перикла от его гениального плана, войну все-таки, по мнению Фукидида, можно было бы еще выиграть, останься Алкивиад во главе Сицилийского похода (II 65, 1). Алкивиад для Фукидида был гениальным воплощением афинского духа экспансии и предприимчивости. Однако Алкивиад все же переоценивал возможности афинян: даже одержав победу, афиняне едва ли смогли бы удержать господство в Сицилии надолго (VI 11, 2)[162].
Почему же все-таки война была проиграна?
Ход войны нельзя понять чисто рационально: случайности, непредвиденные обстоятельства (например, «чума», смерть Перикла, победа под Пилосом и др.) длительно не влияют на ход войны, которая ведется на истощение. Конечная сицилийская катастрофа, окончательно подорвавшая афинскую мощь, вовсе не являлась следствием отдельных непредвиденных обстоятельств, а лишь цепью множества роковых просчетов и ошибок (которые, вероятно, ни Перикл, ни Алкивиад не допустили бы): преемники же Перикла не справились с задачами, поставленными перед ними ходом войны[163].
Война — это нормальное состояние (ὀρθά), так как в природе как отдельных людей, так и человеческого общества вообще заложена πλεονεξία — стремление захватить побольше. Мир — это неустойчивое положение: как только образуется преобладание сил (какое-нибудь сильное государство), мир нарушается, так как человеческая натура стремится к превосходству.
В мире царит грубая сила; война и справедливость несовместимы[164]. Сильные державы без церемоний нарушают нейтралитет малых городов, и те становятся их жертвой[165].
Однако последствия войны, особенно междоусобной, ужасны.
Сдвиг соотношения сил борющихся сторон, моральное разложение, переоценка всех социальных ценностей — все это как результат длительной войны привело к изменению человеческой натуры[166], к ее «вырождению» (III 83: κακοτροπία)[167]. Положительные моральные качества человеческой натуры — доблесть, гуманность и прочие — в исключительных обстоятельствах, при столкновении с аморальной исторической действительностью исчезают — вырождаются. Сначала «вырождение» охватывает нравы отдельных людей в частной сфере, а затем звериная сущность человеческой натуры начинает бесстыдно проявляться и в политике[168]. Честолюбие, жадность, корыстолюбие наследников Перикла перешло и на политическую систему и сделало Афины самым ненавистным из государств Эллады: теперь вся Эллада единодушно желала уничтожения мощи афинской державы[169].
Некоторые новейшие исследователи (у нас, например, В. П. Бузескул)[170] указывают на то, что Фукидид обращает внимание на материально-экономические факторы, и приписывают ему даже «что-то вроде экономического материализма»[171]. Так, например, Фукидид указывает на важность обладания Керкирой как стратегическим пунктом и плацдармом для переправы в Сицилию (I 36, 2). Однако из этого важного замечания Фукидид не делает никаких выводов (хотя оно дает, в сущности, ключ для выяснения основной причины войны)[172]. Вообще подобные замечания у него редки. На первое место он выдвигает политические и военные факторы, обнаруживая при этом глубокое понимание политики и стратегии[173]. Фукидид уверен, что сицилийской катастрофы можно было бы избежать при другом вожде (например, при Перикле или даже Алкивиаде), а самое главное — при отсутствии партийных раздоров в городе, так как афинской мощи (духовной и материальной) было еще вполне достаточно, чтобы сокрушить военные силы сиракузян[174].
161
Это ясно видно из речи Перикла (II 65; I 83, 2: δαπάνη); ср.:
162
Алкивиад предложил план завоевания Сицилии и установления гегемонии над всей Элладой, так как сохранение афинской мощи возможно лишь путем дальнейшей экспансии (VI 18, 3; ср.:
165
См. диалог афинян с мелосцами (V 86–113): кулачное право объявляется всеобщим естественным законом. В речи Клеона (III 37 сл.) ярко выражена грубая жестокость по отношению к союзникам. Хотя Фукидид и не высказывается прямо за политику силы, но, по-видимому, все-таки одобряет ее у Перикла, проводимую с помощью умеренных средств и без риска для государства (μετρίως — ἀσφαλῶς II 65, 5); ср.: RE, 1242.
166
Ужасы междоусобной войны на Керкире Фукидид дает параллельно с картиной «чумы» в Афинах и ставит им как бы «врачебный диагноз» (cp.:
167
Фукидид прямо не осуждает «вырождение», но сама его манера изображения насилий при Платее, на Керкире, в Митилене, Мелосе и Микалессе ясно показывает, на чьей он стороне. Особенно яркий пример «вырождения» представляет Алкивиад. На него Фукидид отчасти возлагает вину за катастрофу Афин. Необузданность в частной жизни вызвала недоверие к нему народа, который видел его тиранические наклонности. Но если бы народ не отнял у него командование, то он, как думает Фукидид, по крайней мере, впоследствии не привел бы государство к катастрофе (VI 15, 3).
168
Человеческая психика была потрясена лишениями и ужасами войны: человеческий тип, изображенный в III 82 сл., резко противоречит идеальному благородству афинян в «эпитафии» (ср.:
173
Так, поход Лахета в Сицилию с незначительными силами (III 86, 1; 90, 2; 103, 3) только заставил сицилийцев на конференции в Геле объединиться против афинян (IV 58–65).