Фукидид — ученик софистов (Протагора, Продика, Горгия), которые подвергали критике дофилософскую вульгарную этику (δόξα τῶν πολλών). Принимал ли Фукидид какой-нибудь модный тогда софистический нравственный идеал (τέλος), например εὐθυμία («душевное благополучие») Демокрита, εύβουλία («благоразумие») Протагора или εύκοσμία («порядок, дисциплина») Дамона, — неизвестно. Можно думать, однако, что он признавал идеалом (τέλος) нечто противоположное дурным качествам человеческой натуры (ὀργή «раздражение», ὕβρις «заносчивость», πλεονεξία «стремление захватить побольше»).
Несмотря на явное подавление авторских эмоций («самоустранение» Фукидида) и полный отказ от всего сверхъестественного и мифического, он вводит в свою историю элемент моральной оценки, некоторую «гуманистическую» и трагическую ноту. Там, где у Геродота чудесные знамения и кара божества (например, VI 27: участь хиосцев), у Фукидида — гуманное сочувствие к человеческим несчастьям (VII 29 сл.: участь Микалесса). Рассказ Фукидида об ужасах войны, бессмысленных страданиях неповинных людей (παθήματα, особенно рассказ о Микалессе) рассчитан на то, чтобы вызвать глубокое сочувствие читателей[175] к невинным жертвам (момент жалости и сострадания заключается в выражении ὀλοφύρεσθαι ἄξιον — VII 30)[176]. Таким образом, по мнению некоторых ученых, у Фукидида мы можем наблюдать «процесс гуманизации политического мышления»[177].
Фукидид очень сдержан в вопросах религии. Так, например, в «эпитафии» нет речи о религии, а только о внешней стороне культа (о праздниках и храмах). В диалоге с мелосцами (как думают, от лица Алкивиада) религия изображается как человеческое установление, с которым афинская политика не может и не должна вступать в противоречие (V 105). Однако благочестие и страх перед богами полезны и ценны в государственных (политических) интересах как факторы, воздействующие на поведение людей: ведь исчезновение благочестия и сомнение в справедливости богов, воздающих за зло, влекут за собой всеобщее моральное разложение (III 82, 8). Следует сохранять народную веру предков. Об этом Фукидид говорит устами Перикла: «Испытания, ниспосланные богами, следует переносить покорно, как неизбежное… Так и прежде было заведено в Афинах, и ныне этот обычай не следует изменять» (II 64, 2)[178].
Склоняясь к рационализму в философии, сам Фукидид, конечно, не разделяет народной веры в антропоморфных богов, скептически относится к оракулам, отвергает «зависть» богов. Но все же (хотя в сфере τύχη нельзя обнаружить ни олицетворенных, ни безличных сил) у него историческим процессом руководят некие высшие силы, более справедливые и гуманные[179].
Свобода воли в мире для Фукидида — иллюзия: даже вожди народа (такие как Фемистокл, Перикл, Алкивиад) — жертвы слепых иррациональных сил (τύχη); иррациональны не только вызванные стихийными силами события, но и само человеческое поведение. Обычно люди, однако, действуют так, как будто им всегда должна сопутствовать удача (III 45, 5: εὐπορία τῆς τύχης).
Стиль Фукидида определяется целью написания «Истории», именно тем, что его труд предназначен для государственных деятелей, которым необходимо понимать мотивы человеческих действий в историческом процессе и более глубокие связи между событиями. Поэтому Фукидид старается при возможно более сжатом изложении (συντομία) быть понятным[180]. Его изложение увлекательно и захватывает своим реализмом[181]. Этой задаче соответствует и стремление к научной объективности, и сознательное отталкивание от стиля ионийской новеллы Геродота, исключение всего анекдотического и стремление к «реалистическому» изображению событий. Фукидид блестяще справился с этой задачей и создал научную аттическую прозу.
Компонентами стиля Фукидида являются: несколько архаизированная разговорная аттическая речь[182]; поэтическая философская речь и эпос; софистика; логографы; стиль медиков (Гиппократ), гномы (сентенции) Демокрита; стиль юридических формул.
175
Особенно ясен трагический акцент в эпизодах с Микалессом, с катастрофой Платей, Митилены, Мелоса и Сицилийского похода.
176
Перевод: «Такова была участь Микалесса, испытавшего бедствие… самое тяжкое и прискорбное среди бедствий, постигших Элладу в течение этой войны».
178
Среди афинских политиков Никий, по-видимому, являлся в отношении религии исключением. Известна его вера в прорицания, божественную кару, зависть богов, божественные знамения. Фукидид слегка порицает Никия за его суеверное отношение к затмению, причинившее страшный вред афинянам в Сицилии (VII 86, 5), но не отказывает ему в уважении (ср.: Schmid, 113).
180
Эта сжатость часто приводит, напротив, к трудности понимания, и Фукидид справедливо считается одним из самых «трудных» (особенно в речах) греческих авторов.
181
Таковы, например, описания: осады Платей (III 20 сл.), битвы при Делии, под Пилосом, этолийского похода (III 97), битвы при Мантинее (V 66 сл.), ночной битвы в Большой гавани Сиракуз, «чумы» в Афинах, трагической участи афинских пленников в сиракузских каменоломнях и т. д.
182
Впервые юридическая и политическая проза возникла в Сицилии (в основу ее была положена обиходная разговорная речь). В нее проникли элементы «формульного» юридического языка и поэзии. Философы также (отбросив поэзию) прибегли к разговорному языку как к наиболее удобному средству для систематизации мыслей и абстрактных рассуждений.