10. Но я едва было не прошел молчанием того, о чем решительно необходимо рассказать и без чего нельзя было бы мне и продолжать своего рассказа. Итак, расскажу об этом вкоротке. Когда власть над римлянами перешла от Андроника старшего к Андронику младшему, прибыл в Византию из Италии человек, носивший одежду римлянина[356] и называвший себя Варлаамом. Он хорошо знал догматическую ученость латинян, впрочем, отведал и светской учености эллинов, хотя и не в такой степени, в какой сам воображал, а отчасти и, как говорится, одним ногтем. Между тем он приобрел благоволение царя и, распространяясь в похвалах своему, стал порицать и унижать византийское государство, как чуждое, по его мнению, всякого образования, чтобы, браня других, лукаво и хитро приобресть себе славу в народе и заслужить похвалы от людей простых и неученых. Но вскоре оказалось, что это был обезьяна, и почти все византийцы начали открыто осуждать и осмеивать его, а как — это желающие могут узнать из моего разговора[357], который я написал по просьбе очень многих ученых людей, изложив в нем все обстоятельно. Он имеет такое заглавие: «Флорентиец, Или о мудрости», и начинается так: «Каким это образом добрый Флорентиец вел нас столь долгое время в корцирскую пристань, тогда как, благодаря Бога, любезный Критовул, Саламиния и Парал, быстрые трииры афинские, чрез 10 дней по отплытии доставили нас в корцирский сенат, — нас, послов, возвестивших там нечто такое, чему нельзя будет не подивиться и тебе, как скоро ты услышишь о том»? В этом разговоре переменены нами названия и лиц и вещей. Вместо Византии поставлены Афины, вместо вождей римских Гераклиды и Кекропиды[358], вместо Никифора Никагора[359] и т. п., что впрочем легко может быть понято человеком догадливым. Но, потерпев неудачу в своих расчетах на первой дороге, этот Варлаам пошел другой дорогой для достижения той славы, которой не достиг там. Как скоро кто-либо в чем проговаривался, он тотчас торжественно начинал обличать, чтобы, выходя отсюда, как из укрепленного пункта, произвесть в Церкви раздоры и смуты и выставить латинские догматы, как догматы здравые[360]. Он следил и бесстыдно порицал жизнь монахов, называл их евхитами, омфалопсихами и тому подобными именами и обвинял в ереси мессалиан. Я слышал, говорил он, как хвастали они и на словах и на письме, что телесными очами видят естество Божие. Не в состоянии будучи сносить его речей, они поручили вступить в устную и письменную борьбу с ним и опровергнуть его положения некоему Паламе, человеку более всех их искусному в слове. Борьба эта, в течении двух или трех лет с обеих сторон постоянно усиливаясь, достигла наконец широких размеров. Варлаам, боясь, чтобы его не растерзали монахи, во множестве собравшиеся и из Афона и из монастырей фессалоникских и византийских (они думали, что порицание равно касается всех их), приходит к архипастырю Константинополя и собору тамошних епископов и обвиняет Паламу не только в омфалопсихии и предосудительной молитве, но и в богохульном богословствовании, именно в том, что «он вводит новые мнения в таинственное церковное Богословие и хвалится видениями, полными гордости и самообольщения». Вследствие сего положено было открыть суд в великом храме св. Софии в присутствии самого царя, членов сената и ученых людей. Настал и назначенный день суда[361]; на собор собрались все, — не только те, которые обязаны были к тому своим служением, но и бесчисленное множество простого народа; явился в священное судилище и сам царь, оправившись несколько от болезни и укрепившись благодаря своей ревности о благочестии. Было решено — спорные богословские предметы пройти молчанием, как потому, что священные тайны Богословия не следует открывать неблагоговейному слуху простого народа, так и с тою целью, чтобы, когда Варлаам будет оправдывать свои нелепые слова и мысли, не оказалось, что и Палама виновен в богохульном и неприличном богословствовании, и чтобы не возникло отсюда волнений и смятений вместо приличных делу тишины и порядка. Затем начались рассуждения о молитве. Что же касается до мессалианской ереси и других обвинений, взведенных на Паламу, то рассуждения об них были отложены на некоторое время. И если бы не последовала затем внезапно смерть царя, то вскоре достигли бы своей цели его сильные меры против ереси Паламы[362]; они истребили бы эту ересь еще в самом ее зародыше. Скажу кратко: когда Варлааму не позволено было высказать открыто богословских обвинений по вышесказанным мною причинам, он был посрамлен и уличен на основании разных его сочинений в недобросовестности, дерзости и предосудительном домогательстве славы от народа. Тогда и царь, возбужденный благородным честолюбием, сказал речь умную, удивившую всех и вполне приспособленную ко времени и обстоятельствам. Он, впрочем, сам не был удовлетворен и опечалился тем, что не имел и меня в числе своих слушателей. Обыкновенная моя головная боль страшно мучила меня, так что я никак не мог присутствовать на соборе, хотя и был накануне приглашен многими лицами и царем, и патриархом, и всем собором судей и подсудимых. С наступлением вечера собрание кончилось. Варлаам, горячо приняв к сердцу срам, какому подвергся, на всех парусах поехал в Италию[363], приют латинских обычаев и догматов, в которых был воспитан.
356
Ῥάκος Ῥωμαϊκὸν ὑποδύς. Одежда римская, т. е. византийская или греческая. Ῥάκος означает собственно монашескую одежду. Boivin.
360
Между тем в это время Варлаам писал за греков против латинян. In. Cod. Reg. 2950 существуют Βαρλαὰμ μονάχ καὶ φιλοσόφ λόγοι κατὰ τῶν ἐξ ὧν καὶ ἀυτὸς ἐιλκε τὸ γένος Ἰταλῶν и пр. Этих слов числом 20; им предшествует надпись, в которой внушается читателю благодарить Бога за то, что латинянин написал эти слова против латинян. Boivin.
362
Подобных выражений о Паламе, который причтен Церковью к лику святых, как поборник православия, у Григоры встретится еще много. Заметим однажды навсегда, что голос Григоры — голос частного лица, а не Церкви, и суд его — суд современника, а не беспристрастный суд потомства.
363
Он отправился, впрочем, в отечество уже по смерти Андроника младшего (снес. Кантак., кн. 2, гл. 40). Boivin.