Итак, когда он решил, что пришло уже время ему самому облечься царской властью, то, подобно Протею Фаросскому[370], пустился во всевозможные уловки. То он, заискивая, крутился вокруг Кантакузина и всеми силами подталкивал его надеть красные башмаки[371], говоря, что в этом нет ничего странного, поскольку [покойный] император часто вынуждал его торжественно облечься в порфиру и царствовать вместе с его сыном Иоанном, новым императором, поскольку он [Кантакузин] изобилует жизнью, а сам [Андроник] вот-вот ее лишится. Ведь это будет двойным благом, весьма необходимым для достижения давнишней цели императора, если он будет вместе с ними управлять делами империи и одновременно станет могущественнейшим защитником их жизни. Ибо уже не останется тайно высматривающего [возможность захватить] царскую власть, если имеющий стать преемником сразу же будет рядом [с уходящим императором].
И то, стало быть, он говорил так, а то этак: переворачивался [с ног на голову], из одного делался другим и вместе с императрицей восстанавливал знать и сановников против него, утверждая, будто Кантакузин твердо вознамерился назавтра предать нас всех мечу и провозгласить себя самодержавным императором. Такими словами и интригами он поколебал и его кровных родственников, так что даже сама императрица Анна поверила ему и не осталась на девять дней плакать у могилы своего мужа, но уже на третий день вернулась во дворец.
А там патриарх Иоанн, поддавшийся на уговоры Апокавка, достал из-за пазухи и зачитал документ, содержавший распоряжения, которые император давно еще дал патриарху и сущим с ним епископам насчет жены и детей, когда сам уехал в Фессалию бороться Сиргианном, пытавшимся при военной поддержке короля [Сербского] захватить власть над ромеями. Зачитав это, он попытался предложить себя в качестве наместника, управляющего государственными делами. Он говорил, что справедливо и весьма необходимо, чтобы, как душа с телом, так и церковь была соединена с государством. Ведь оба они имеют один состав и одну жизнь. «А поскольку и эти царские документы ясно возлагают на меня ответственность за сохранность супруги и детей императора, тѳ разве справедливо будет нам, — говорил он, — по беспечности пренебречь этими распоряжениями и добровольно допустить, чтобы на ромей-ское государство обрушились бесконечные бури напастей, каковые и в прежние времена случались из-за простоты и беспечности тогдашнего патриарха Арсения? Так что я, вместе с императрицей, возьму на себя бремя государственных дел; я же позабочусь и о безопасности юного императора».
3. Услышав, вопреки всякому ожиданию, такие речи, Кан-такузин сказал вот что.
«Мне не кажется, что настоящая ситуация требует таких слов, пока я жив и нахожусь здесь с вами. Я и при жизни императора заведовал почти всеми государственными делами и был его доверенным лицом в публичных и приватных вопросах. Многие из ромеев — и прежде всех сама императрица — знают, что в остальном я был с ним единодушен, и все наши дела ставил в зависимость от его мнения, и охотно исполнял все, что было ему желательно, и лишь то, чтобы мне украситься царскими одеждами и царствовать вместе с ним, как он того желал, было мне отнюдь не по нраву. Причину же этого я полагаю справедливым сокрыть в тайниках моего сердца. А что и по смерти его мне неоднократно предлагалось управление и попечение о государственных и общественных делах, и брак его сына, императора Иоанна, с моей дочерью — среди прочего, и для того, чтобы не возникла какая-нибудь опасность и не расстроились бы общественные дела и государство в целом, — тому безукоризненный свидетель сама императрица Анна.
Я, пожалуй, мог бы сказать, что император так относился ко мне по некоему своеобразию своей доброй воли. Я бы даже сказал, если нужно говорить правду, что я и сам никогда не переставал действовать и говорить в защиту его жизни, и всегда ставил ее на первое место и предпочитал своей собственной. И, опуская прочее, давайте вспомним один-два момента: когда его отец, император Михаил, только что умер, в какую пучину помыслов он впал, услышав данные ромеям его дедом-императором клятвы насчет царства, и какие потоки скорби обрушились на его душу, и как, кроме меня, не было тогда рядом с ним ни одного дельного утешителя, который бы служил опорой для его изнемогающей души, тайным лекарством для находившегося в опасности разума и как бы прохладным ветерком. Я не думаю, что перед знающими [эти обстоятельства людьми] нужно сильно распространяться. Равным образом, когда, прежде чем взять Византий, он, уходя от нависшей над ним опасности, бежал во Фракию, в находящиеся там крепости, и нуждался не только в верном друге, но и в деньгах и всевозможных средствах к существованию — ибо он перед бегством и во время бегства разом лишился всего, — я не только без сожаления потратил на его насущные нужды огромные деньги, доставшиеся мне от отцов и предков, но и принял на себя командование всем войском, из своих средств содержа его и всегда полностью выплачивая жалование. Ибо, самую душу свою полагая за его душу, которой не достоин весь мир и все деньги мира[372], я совершенно не жалел ни денег, ни имений, ни прочей собственности.
370
Протей (греч. Пропер) — согласно различным древнегреческим мифам, морское божество (сын Посейдона), герой или царь, обладавший способностью принимать разные облики. Жил на острове Фарос в дельте Нила.
371
Пурпурная обувь была одной из императорских инсигний. «Надеть красные башмаки» — значит присвоить себе царскую власть.