Несомненно, богатство, власть и независимость гораздо яснее показывают намерение человека, чем бедность и
подчиненное положение. Ибо нравы некоторых людей, против их воли насильно подавляемые, в течение долгого времени скрываются и вводят внешних наблюдателей в заблуждение.
Итак, одно доказательство моей чистоты после смерти императора, которое одновременно должно разрушить и ваши опасения, — это то, что я, легко могший взять императорскую власть в свои руки, ничего подобного не сделал и даже не пожелал, но пребыл всецело в рамках привычного порядка, сохранив непоколебимой разумность души. Ибо я решил, что нужно не столько человекам угождать[386], сколько надзирающему за невидимым Боіу. Ведь [люди] становящиеся свидетелями лишь явно содеянного мшут иногда и ошибаться, когда кто-либо плоды злобы облекает в форму и вид добродетели. А Бог исследует самые предшествующие деяниям сердечные движения и судит самые начала помыслов, где форма и вид добродетели не может скрыть ростки порока, если последние захотят там появиться.
Второе же [доказательство] — нынешняя ситуация, переизбыточествующая всяческой злобой. Ведь вам, сидящим без забот, следовало бы, усовестившись моей кротостью и праведностью, от всей души словом и делом поддерживать мои действия, а вы… Но лучше молчать, ибо все это — попущением Божиим».
Итак, Кантакузин, заключив на этом месте свою речь и обменявшись с императрицей и патриархом клятвами абсолютно никаких козней не строить и даже не помышлять, встал и вышел[387].
И он сразу же целиком погрузился в приготовления к военному походу и к доведению до конца того, что издавна было хорошо спланировано. А это было, во-первых, наделение земельными владениями всего войска; еще — подарки, вознаграждения и выплаты прежних задолженностей, производившиеся им из собственных средств, поскольку в то время в царской казне было недостаточно денег для таковых расходов; затем — походы против окрестных врагов, из коих одни издавна нападали на ромеев и беспрепятственно опустошали лежащие у них перед глазами города и села, а другие готовились грабить по причине внезапной кончины императора.
Пришло ему и много тайных писем из разных мест — от акарнанян и трибаллов, от фессалийцев и пелопонесских латинян, — в которых все они обещали ему свою покорность. Ибо им всегда нравилось его великодушное и благородное расположение, и они предпочитали добровольно предать в его руки себя самих и свои города. Так что он в результате был озабочен тем, чтобы всех сделать подвластными ромеям: тем, кто хочет присоединиться добровольно, протянуть руку дружбы; а тех, кто намерен противостоять, оставить на суд боем и оружием.
7. После восхода Арктура[388] отправившись из Византия во Фракию, он открыто расположился лагерем на границе между мисийцами[389] и ромеями, имея в виду две вещи: либо царь мисийцев Александр[390] испугается и возобновит и подтвердит прежние соглашения, либо дело решится войной. Ведь было бы неразумно, выйдя в поход против фессалийцев и трибаллов, затем отказаться от битвы с ним, которая вблизи угрожала Фракии, как гром среди ясного неба. Поэтому, легко достигнув примирения на желательных для него условиях, он обошел фракийские города и села вплоть до Каллиуполя, внимательно их осмотрел и снабдил каждый достаточным гарнизоном. Находясь в Каллиуполе, он услышал, что огромный флот персов из Азии собирается перейти в Европу на погибель Фракии и находящихся в ней ромейских сел и городов. Командовал этим флотом и вел его некто по имени Умур[391].
Когда персидское государство разделилось на сатрапии, как мы выше об этом рассказывали более подробно[392], Азиатские побережья оказались разделены между разными сатрапами, которым с течением времени наследовали их потомки. Одни из них благодаря своей разумности и опытности в военном деле смогли преумножить наследственный жребий, другие же — по скудости ума — едва удерживались в первоначальных границах. А некоторые — даже и того, что у них было, полностью лишились.
Самым сильным из всех них был Умур, как более прочих старательный и отважный. Он, будучи властителем Лидии и Ионии, наполнил море своим флотом и в короткое время стал владыкой морей, страшным не только для островов Эгейского моря, но и для эвбейцев, пелопоннесцев, критян, родосцев и для всего побережья от Фессалии до Византия. На всех них он совершал, когда вздумается, морские набеги, грабил их и собирал с них непосильную ежегодную дань.
387
В оригинале: «е£.г|еі той ргщатос;». Трудно сказать, что Григора имеет в виду под этой «вимой». Исходя из контекста, это вряд ли может быть церковный алтарь или возвышение в зале суда. Ван Дитен переводит это слово как «Audienzsaal», но это, во-первых, далеко от буквального смысла, а во-вторых — противоречит упоминанию о приватном характере приведенной беседы.
391
Айдыноглу Умур-бей (тур. Aydinoglu Umur Bey; ум. в 1348 г.) — эмир Айдына в 1334–1348 гг., сын Айдыноглу Мехмед-бея. Также известен как Умур Лев Божий. Григора называет его Амуром (АроіЗ<э).