Итак, когда через двенадцать дней наступил праздник Светов[412] и император снова подобным же образом показывался сверху[413], а народ снизу опять выкрикивал такие же славословия и ругательства, Кантакузина лежала мертвой, брошенная в темницу, забытая и весьма далекая от прежней своей славы и благополучия. Она скончалась незадолго до звука трубы[414]. Я думаю, ее душа, испугавшись, как бы опять не оказаться в подобном же треволнении от ругани, сжалась сама в себя и поспешила оторваться от тела. А почему Бог попустил свершиться такому — об этом мы дальше скажем подробнее, в меру своего разумения.
Но вот что я едва не упустил. По смерти императора, когда прошло еще не так много дней и беспорядки еще не вышли на свет, но только назревали, будучи вынашиваемы в умах [интриганов], матери Кантакузина случилось увидеть во сне, будто она берет в руки святое Евангелие и видит в нем не иное что, как сия измена десницы Вышнего[415], написанное к тому же золотыми и всячески украшенными буквами, как всегда и везде
[пишут текст Евангелия]. И вот, она удивилась про себя, как это, будучи святым Евангелием, [книга] не содержит в себе абсолютно никаких евангельских слов, а лишь малую часть из сказанного божественным Давидом. Проснувшись, она рассказала об этом нескольким друзьям, которые сказали ей, что это видение божественное и предвещает, что все закончится для нее благоприятно и весьма успешно. А получилось совсем не так.
Это было одно знамение, которое в ночном сне предсказывало разрушение этого великого и славного дома. Второе же — также ночное, но не во сне, а наяву отчетливо привидевшееся видение. Ибо благородным и славным лицам обычно до середины ночи просиживать с приходящими к ним по тем или иным делам. А более всех это было привычно Кантакузи-не, поскольку она более всех выделялась славой и блеском и заведовала государственными советами и секретами. Вот и теперь, имея такую привычку, она засиделась за беседой до глубокой ночи, когда ей захотелось выйти наружу и посмотреть с высокой башни своего дома на недавно взошедшую над горизонтом луну, чтобы по ней определить время. Ибо луна в ту пору, совершив круговорот, снова вошла в перигей своей орбиты, и, став в конфигурацию второй квадратуры к солнцу53, в начале ночи не очень-то желала посылать свои лучи на землю, доколе время не перевалит за полночь.
Так она стояла и смотрела [на луну], будучи в то же время полна дум о будущем, когда вдруг увидела вооруженного всадника, стоявшего внизу башни и отмечавшего копьем ее размер. Она была поражена внезапностью и неожиданностью видения и обернулась назад, чтобы позвать людей, которые бы пошли и задержали этого человека, задумавшего такое в столь неурочное время, и разузнали бы у него, чего ради и кем ему было велено делать это. Когда же ее люди вскоре вернулись и сказали, что абсолютно никого не видели, и что нет никакого
прохода, через который [на территорию] могли бы проникнуть посторонние люди на лошадях, когда все ворота заперты, она уже пришла в смятение и была исполнена печали и близка к тому, чтобы заплакать, поскольку придала иной смысл этому предзнаменованию.
14. Но вернемся к прерванному повествованию. Итак, Кан-такузин не позволял волнам бедствий захлестывать свою душу и, постоянно обнаруживая строящих против него различные тайные козни, не сдавался, но оставался в установленных им для себя рамках, всегда одинаково сохраняя непоколебимую надежду на Бога и не прекращая писать [в Византий] и просить осуществить все то, что император при своей жизни заповедал насчет него. И хотя византийцы и краем уха не хотели его слушать — не говоря уже о том, что и посланцев его они обривали, с бесчестием водили по площадям и заключали в оковы и тюрьмы, — ему ни разу не случилось оскорбить кого-либо даже словом. Он даже не считал ниже своего достоинства использовать в качестве посредников-миротворцев выделявшихся аскетизмом и добродетелью монахов Афонской горы. Но и они, придя [в Византий], лишь потрудились напрасно.
А деньги и все сокровища, которые накопили в течение длительного времени обе стороны, были потрачены на военные и другие общественные нужды.
Между тем многие знатные люди из Орестиады, составив тайное общество (etcuqeuxv), договорились открыть Кантаку-зину ворота, когда он подойдет [к городу], прежде чем это заметят узурпировавшие власть простолюдины, и даже послали ему письма, приглашая его как можно скорее прийти и без труда взять город. И он, тотчас же поднялся, вооружил войско и отправил Иоанну Ангелу[416], чтобы тот, как следует укрепив городок Памфила[417], как можно скорее явился с примерно восьмьюдесятью всадниками к Орестиаде.
416
Иоанн Ангел (греч. ’Ia)âvvr]ç ÂyyeAoç, ум. в 1348 г.) — византийский аристократ, военачальник и наместник разных городов и областей, губернатор Эпира (1336–1342) и правитель Фессалии (1342–1438). Приходился родственником (племянником или кузеном) Иоанну Кантакузину.
417
Памфил (греч. ПарфіЛод) — персонаж древнегреческой мифологии, царь дорийцев, обитавших у подножья горы Пинд, т. е. на территории Эпира, где был іубернатором Ангел. Какой именно эпирский город имеет в виду Григора, нам не известно. Изначально он был іубернатором Кастории, затем Яннины, но в июне 1341 г., после смерти Андроника III, был смещен с должности. В составе делегации знати он встречался в Ди-димотихоне с Кантакузином и присутствовал при провозглашении последнего императором. Последующее его местопребывание неизвестно.