А я, оказавшись в этом месте своей истории, хотел бы сделать повествование более подробным и изложить слова императора, которые он произнес, обращаясь к королю, и которые сказал своему войску в соответствующие моменты, а также те, что они сказали ему. Ибо зачастую надлежит сопрягать слова с делами и дела со словами не только потому, что и то, и другое суть образы души и провозвестники обитающего в ней ума и ведения и что поэтому ими дается вернейшее изображение описываемых лиц и событий, но и потому, что слово есть как бы некий эскиз дел и объясняет их, а они идут вслед за ним. Но поскольку мы видим некоторых, в большей части своих писаний злоупотребляющих речами — ведь в них лучше всего показывается их риторское искусство и философские амбиции, так что отсюда случается, что поделье (то пареруоѵ) становится главнее дела, — то мы сочли нужным идти средним путем. Посему вернемся к тому, от чего мы уклонились в это [рассуждение].
Итак, пока император пребывал и проводил время с королем, византийцы отнюдь не оставляли своих замыслов против него, но присовокупляли козни к козням ^постоянно готовили для него тысячи смертей. Они открыто посылают [к королю] послов, объявляющих о возможности [династического] брака, и предлагают [ему] на выбор два варианта действий по отношению к императору: безотлагательно и как можно скорее прислать им в Византий либо его самого связанным и живым, либо его голову, отделенную от тела, — и тогда тотчас же будет отправлена к нему дочь императрицы [Анны] в качестве невесты для его сына и вместе с ней письменное подтверждение его власти над селами и городами вплоть до Христополя, так что впредь у него будет единое сплошное государство из Далматии, Иллирии и земель, прилегающих к восточным берегам Ионического залива, вплоть до Филипп и Христополя.
И это посольство было явным, а тайно посылаемые ими многие и различные смертоносные отравы, быстродействующие и не имеющие себе противоядий, потребовали бы — чтобы их точно исчислить — некоего Митридата[449], который, имея государство, простирающееся от Пафлагонии через Колхиду, Лазику и Кавказские горы за Танаис и Меотиду[450] и доходящее до [земель] западных скифов, и враждуя с древним Римом, находившимся тогда в расцвете своих сил, боялся, как бы не попасть живым в руки Помпея[451], и испытывал все яды, ища сильнейший и быстрейший из всех, на случай если придется расстаться с жизнью. На что он решался в отношении себя самого, то византийцы предпринимали против императора, не пренебрегая никаким ядовитым зельем и ни одним ухищрением из числа тех, что в древности изобрели преуспевшие во зле и что придуманы для таких целей ныне.
Удивительно, что все это само собой раскрывалось и не имело результата, поскольку Бог хранил этого человека целым и невредимым от всех зол. Я не знаю, по какой причине: то ли несправедливый приговор, который византийцы вынесли против него, и конфискация у него всевозможных ценностей, которых у него было без счета, каковую он терпеливо перенес, считая испытанием силы духа, склонили чашу весов божественного правосудия; то ли [так случилось] потому, что он, будучи более всех оскорбляем, ни в настоящее время не оскорблял никого в ответ, ни угрожал гневом в будущем, когда у него появится возможность осуществить возмездие, но, скорее, всеми способами, какие дает истинная любовь, заботился о безопасности оскорбляющих и враждующих против него.
И чтобы предложить здесь [вниманию читателя] немногое из многого, скажем, что он имел такое непамятозлобие, что находясь среди стольких опасностей и, так сказать, будучи погружен в самое чрево адово, приказывал священнику поминать за богослужением прежде всего императрицу Анну, затем ее сына, а в третью очередь себя и свою супругу императрицу Ирину — и это находясь под чужой властью и в чужой земле, где он не мог и вздохнуть свободно! И не только это, но и повсюду, где он надеялся пронести со славой свое имя, он со всей готовностью и произволением приказывал прежде возносить имя императрицы Анны и ее сына. Так и когда он послал Иоанна Ангела к этолийцам и фессалийцам для того, чтобы тот управлял ими с их согласия — о чем мы ниже расскажем пространнее, — он первым делом повелел и заповедал ему это, и не прежде отпустил его идти, нежели тот клятвенно пообещал прежде всего исполнить наказ. И кто бы, исследуя [деяния императора], ни натолкнулся на сей императорский указ к нему, он непременно в точности узнает это и другое подобное этому, и то, что он всю жизнь велел воздавать всяческую честь и уважение короне ромейской империи.
449
Митридат VI Евпатор (греч. Mi0Qaôâxr|ç £т' Еигахтсор (МіѲріМ-tt)ç — латинизированная форма от лат. Mithridates), 134-63 до н. э.), также имевший прозвища Дионис (др. — греч. Aiôvuooç) и Великий, — царь Понта в 121-63 гг. до н. э.