Его огорчало и повергало в совершенное смятение не только приключившееся с императором, но не в меньшей степени и слезы императрицы, плакавшей и горько терзавшейся, подобно удрученной горем горлице, о своем супруге и царе и весьма волновавшейся, и одновременно со всех сторон толкаемой в глубокую бездну, так что она совсем уже отчаивалась и не хотела жить. Ибо враги из Византия, совершая частые вылазки до самых преддверий Дидимотихона, заставляли их сидеть за стенами едва ли не на осадном положении. А голод в сочетании с постоянными и разнообразными кознями был врагом еще худшим внешних, поскольку приходился им [всегдашним] товарищем и домочадцем. А стражи и караульные византийцев, распределившись по засадам, стерегли все подходы [к городу], препятствуя [императрице], весьма желающей хоть от кого-нибудь тайно узнать [новости] об императоре.
Итак, [Умур] утешал ее, находившуюся в этой трагической ситуации, и от всей души обещал служить ей во всем, чего она пожелает, хотя бы для этого ему пришлось претерпеть и смерть. А поскольку та зима с каждым днем и ночью становилась все суровее и не оставляла надежды на то, что погода им улыбнется, и к тому же на персидское войско обрушился некий сильный и продолжительный мор, порожденный суровостью зимы и недостатком необходимого [для жизни], и он не мог ни друзьям помочь, ни себе, поскольку этому непостижимым образом препятствовала воля Божия, то он, переплыв через Геллеспонт, вернулся домой.
Хотя этот столь сильный порыв перса пришел к такому концу, [оставался еще] второй чрезвычайно сильный военачальник — один из двух, оставленных, как мы выше говорили, [императором] в Дидимотихоне, — Мануил Тарханиот. Он был и родственником царю по крови, и мужем героическим и по всему превосходным — по силе, уму и росту, — и, много упражняясь в различных сражениях и еще больше перенеся ранений, стал чрезвычайно опытен в военном деле, из-за чего и был оставлен императором в Дидимотихоне во главе войска. Он в то время был [для всех там], так сказать, душой и сокровищницей добрых надежд. Он один тогда решился отправиться на поиски императора, будучи послан из Дидимотихона императрицей Ириной. Ибо они не могли оставаться спокойными, не зная, куда трагическая и несчастная судьба привела императора, ради которого они и так уже претерпели много тягот и невзгод и должны были претерпевать еще.
Побоявшись идти прямым путем, он оставил его и пошел по бездорожью, пробираясь через высокогорные и труднопроходимые местности, пока, перевалив через Гемос[457], не пришел в землю трибаллов, не потерпев никакого зла. Поискав и найдя там императора, он, сколько нужно, пообщался с ним и поспешно отправился назад в Дидимотихон, неся остальным, а в первую очередь императрице Ирине, абсолютно верные и беспристрастные вести, и был им словно прохладный ветерок для нестерпимо палимых солнцем. Так-то вот.
5. А с началом весны император, собрав свое войско, пошел на Серры и окрестные крепости и замки, вплоть до Филипп. Когда же и эта попытка закончилась такой же неудачей — потому что божественная воля, кажется, препятствовала ему, — он решил, если это возможно, направиться в Дидимотихон к тем, кто так сильно желал увидеться с ним. Но поскольку случилось так, что бывшие с ним вспомогательные союзнические войска трибаллов услышали, что крупные силы противника стоят в засаде в узком месте на подходе к Христополю, они воспротивились его решению из страха и трусости, поскольку вообще были довольно вялыми и к тому же не больно-то любили заграничные походы, то и он тут же повернул назад, на пастбища трибаллов, — нехотя и неся в сердце жгучую боль от того, что все произошло не по его замыслу. Итак, он отступил до города Струмицы и лежащих за ней открытых пространств, где могла развернуться конница. Там же тогда случилось стоять лагерем и королю Сербии.
Одним из последовавших тогда за ним был Иоанн Асень. Он незадолго перед тем занимал пост наместника в крепости Меленикон, а теперь, передав его, согласно императорскому приказу, Хрелье, сам явился к императору и остался с ним, делившим в то время лагерь с предводителем трибаллов.