А если ты будешь упорствовать, стараясь не впасть в такие опасности и одновременно уберечься от позора, то не минуешь не только сильных насмешек, но вместе с тем и лишения головы, и будешь таким образом предан насильственной смерти, когда город, который ты теперь имеешь своим убежищем, окруженный с моря и суши множеством моих войск, обратит на тебя, виновника этого бедствия, свой гнев. Ибо ради тебя я призову не только фессалийскую конницу и тамошние [пешие] войска, но и персидские части из Азии. Ведь ты уже сделал это первым, выставив из-за меня против единоплеменников персидское войско. И если ты сам считаешь незазорным отвечать обидчику его же методами, то я неповинен, и с этим согласятся даже мои недоброжелатели. А если ты подводишь мой поступок под обвинение, то самое время тебе задуматься, в скольких и каковых преступлениях ты добровольно соделал себя виновным, двинув против человека, не совершившего ничего дурного, такое войско, смешанное из нечестивых и единоплеменников, не жалея никаких средств, опустошая всю ромейскую землю, разрушая храмы, наполняя скверной алтари и всячески издеваясь над священным, изгоняя убеленных благородными сединами старцев и все ставя с ног на голову. И все ради чего? — Ради того, чтобы тебе, замахнувшемуся на то, что выше твоей меры, стать единоличным правителем. Что за безумие! Как будто нет никакого праведного Надзирателя за совершающимся, все направляющего к лучшему, но все движется неуправляемо и беспорядочно. И даже глядя на мое бегство и мои несчастья, ты не смог сколько-нибудь уразуметь и устыдиться того, что друзей и многим мне обязанных безумие вооружило против меня, а врагов и недоброжелателей, от которых мне скорее подобало претерпеть зло, точные весы [божественного] правосудия показали друзьями, и того, кого ваш шторм погрузил в бездну бед, Бог чудесным образом возвысил над вами.
И теперь, как видишь, мне во всем споспешествует удача, и, с Божьей помощью, будет споспешествовать и дальше. А тебе, потратившему целую кучу денег — моих, а также тех, что имелись в царской казне и были накоплены всеми знатными людьми, которых ты разбойнически ограбил, — не удалось ничего, кроме как сплести Пене-лопину ткань[469], которая, будучи соткана в течение целого дня, затем распускается во тьме наступающей ночи. Итак, из этого даже не самым умным должно быть ясно, что вам, несправедливо поступающим, не хочет помогать Божество (то Ѳеіоѵ), а мне, терпящему несправедливость, — очень даже хочет. Так что вам, чтобы отвратить от себя Божие возмездие, нужно сдержать свою неумеренную ярость, но вам и по прошествии многого времени даже в голову не приходит успокоиться. Однако, если ты немедленно не скроешься бегством, но свойственная тебе некая одержимость злой силой заставит тебя до седьмого дня продержаться на месте, то увидишь дела, гораздо более решительные, чем эти слова».
Сказав это, он отпустил послов в [обратный] путь, а сам тайно приготовил лодку и, отвезя ее на подводе к морю, спустил на воду в другом месте, в ста шестидесяти стадиях от Веррии, и отправил на ней посольство, призывая [на помощь] лидийского сатрапа Умура. Это было около времени появления на небе [созвездия Большого] Пса[470].
9. Когда послы возвратились из Веррии, Апокавк, выслушав их, сказал:
«Я никогда не соглашусь, что ложь — это что-то незаконное и не вполне приличествующее для берущихся командовать войсками, не говоря уже о том, что она им более всего необходима. Ибо при наличии двух вещей — правды и лжи — военачальник получает одну выгоду из обеих, смотря по тому, какая из них приносит больше пользы[471].
Это философам и тем, кто совершенно не участвует в общественной жизни, может быть свойственно хранить свой язык свободным и чистым от всякой лжи, поскольку они не знают никаких житейских забот, которые побуждали бы их уклониться от истины. А если кто, сказав правду, рискует пшубить города со всем их населением и все войско, а солгав — подаст всем совершенную безопасность, то разве не абсурдно будет ему вместо полезной лжи избрать крайне вредную правду? Я бы тысячу раз предпочел солгать и спасти города и войско тому, чтобы сказать правду и добровольно завести всех в бездну погибели. А поскольку ложь не имеет подлинного бытия и сущности, то пользующемуся ею необходимо делать не что иное, как стараться хранить молчание и быть скупым на правду, подобно тому, как и наиболее дорогие и ценные для их владельцев сокровища то скрываются из соображений пользы, а то, словно свадебные подарки, равным образом моіут предлагаться людским взорам.
469
{Пенелопа (греч. Пг|ѵеЛ6тта или Пг]ѵеЛ6 ті£іа) — дочь Икария и Перибеи, жена Одиссея. По легенде, пока она двадцать лет ожидала возвращения исчезнувшего мужа, ей досаждали разные люди, желавшие, чтобы она вступила с кем-либо из них во второй брак. Пенелопа пообещала сделать выбор после того, как кончит ткать покрывало для своего
470
старого свекра Лаэрта, Одисеева отца, но каждую ночь распускала все, что успевала изготовить за день. «Тканью Пенелопы» называют всякий бесконечно длящийся труд, результаты которого уничтожаются по мере его продвижения вперед.
106 То есть в конце июля.
471
Буаве видит здесь аллюзию на приводимые Геродотом слова Дария: «Где нужно сказать ложь, скажем. Ведь все мы — и ліущие, и
говорящие правду — стремимся к одному и тому же. Одни ліут, желая убедить ложью и затем извлечь для себя выгоду; другие говорят правду, чтобы этим также приобрести корысть» (См. Геродот, История, 3, 72:15–20).