Словно жестокий ураган обрушился на город и произвел во всех простолюдинах беспорядочное смятение: все они тотчас высыпали из домов [на улицы и площади] и стали для богатых хуже внешнего врага, разбойнически разграбляя все имевшееся в домах богатство, а самих [богатых], когда те попадались им под руку, безжалостно убивая и чаши крови граждан выливая на площадях города. Элиту и всех тех, кто был лицом города, загнали в эту катастрофу исключительно из-за их процветания. Некоторые из них в тот же день уплатили дань смерти безумной ярости толпы; а для тех, кто еще только ожидал [решения] своей участи в будущем — таких было больше чем погибших, — оставалась возможность сидеть с мрачными лицами дома и больше всего остерегаться говорить открыто на рынке или в театре.
И вскоре они умерли бы от страха, если бы извне, от императора, не проникали некоторые обнадеживающие известия, которые вновь подкрепляли их душевное спокойствие и возвращали их мыслям благоразумное направление. Только в них страдальцы видели в то время основание для веселых мыслей и, так сказать, нежный и благоухающий хоть какой-то радостью ветерок, в то время как их тревоги угрожали перейти в отчаяние. Ибо если они иногда и кажутся несущими в себе также и ложь, но, тем не менее, они всегда способны рисовать и запечатлевать [в умах] такие картины, какие приходящее от ближних утешение приносит впавшим в отчаяние душам, имея себе помощниками фантазии о желаемом. Но страдания несчастным приходилось постоянно переносить одно за другим, а робкие надежды были для них лишь тенью радости и ловимым в сети ветром ш, коим всячески свойственно разом улетучиваться и совершенно невозможно пребывать неизменными. [475]
Между тем вождю персов вздумалось окружить город с суши и моря и внезапно подвергнуть его всем ужасам осадного положения, а не тратить время, сидя без дела, тогда как активными действиями возможно было быстро решить исход войны. К этому его побуждали как иные причины, так, главным образом, и то, что помощью [готовой] уже начаться внешней осаде служило разгоравшееся внутри восстание жителей. А в намерения императора это отнюдь не входило, ибо он чтил мученика Димитрия[476][477]. Кроме того, он считал, что не стоит являть превосходство своих сил за счет страданий осажденных, но что повстанцы, придя наконец в отчаяние от голода и будучи вынуждены осадой, сдадутся сами и сдадут город на условиях капитуляции.
Поскольку прошло уже тридцать дней, варвар, видя, что его планы не приблизились к осуществлению, отпустил остальную армию домой за море, велев им плыть вдоль фракийского побережья — вероятно, он опасался, как бы в дальнейшем у него не возникла еще какая-нибудь нужда в них, — а при себе оставил только шесть тысяч отборных воинов. Ведя их за собой, он отправился вслед за императором, ведомым несбыточными надеждами, вынося много насмешек за свои религиозные суеверия и много упреков за то, что у него не возникло никакого сострадания к терпящим из-за него ужасные бедствия людям в городе. Но сострадание перебило сострадание: [сострадание] мало чего стоящее, [вытеснило сострадание] несущее в себе не только пользу, но и сильную необходимость, — так что, как говорят ш, — [действие, носящее] наименование этого сострадания может оканчиваться очевидной жестокостью и подавать некое малое подобие пользы, а на деле причинять больше вреда.
Итак, выйдя оттуда, они на седьмой день без труда прошли теснины возле Христополя и с тех пор шли уже по дружественной стране, делая попытки захватить [только те] тамошние города, которые склонялись к отпадению. Между тем закончилась осень, а затем зима снова сковала все своими суровыми морозами.
11. Мы же, поскольку вознамерились излагать историю не однобоко и не все внимание уделять одним лишь ромейским делам, но кое-где и отклоняться, когда этого требует необходимость. Так и теперь, я думаю, стоит отложить развитие настоящей темы на потом, а пока направить наше слово другим путем, как мы неоднократно делали и раньше, и кратко упомянуть о событиях, происшедших в это время у других народов. Эти события [на первый взгляд] кажутся посторонними — по причине того, что произошли в местах, расположенных за пределами [ромейского государства], — однако, [если посмотреть] по-другому, являются внутренними и имеют очень много общего с ромейской историей.
Ведь сам Царьград, можно сказать, для всего мира является общим святилищем и центром (коіѵг) ках'их каі. коіѵоѵ притаѵеіоѵ). Он всем щедро раздает все, в чем они имеют потребность, а ему, как своему господину, приносит плоды всякая земля, море и все ветры; и мы видим, как зимой и летом, осенью и весной отовсюду доставляется в него продовольствие и как все время прибывают в него грузовые суда и триеры, везущие урожай всяческих плодов и произведения всевозможных ремесел. Всё, чем все повсюду владеют, кажется им лишенным сладости, и ничто они не могут считать ценным прежде показа на этой великой и на весь мир прославленной сцене [царствующего] города.
475
Возможно, аллюзия на Зенобия Софиста: Zenobius Sophista, Epitome collectionum Lucilli Tarrhaei et Didymi, Centuria III, 17,1.
476
Св. Димитрий Солунский (греч. Ayioç Дг|рг|трюд xrjç ѲесгааЛо-vîkt)ç или Ayioç Дгщг|т(эюд о циоорЛбтгц;, св. Димитрий Мироточец; 1306) — христианский святой, почитаемый в лике великомучеников. Пострадал во время правления императора Диоклетиана. Память совершается в православной церкви 26 октября. Считается покровителем Фессалоники, где в его честь была построена знаменитая базилика.