3. Поскольку задуманное Апокавком против императора не пошло хорошо, но дела последнего обстояли так, что он постепенно поднялся из глубин отчаяния и вновь укрепил в себе уверенность [в успехе], еще большую прежней, а самому
Апокавку ни положение на море не подавало ободряющих надежд, ни дела на суше — благоприятного знака, он обратился к другим ухищрениям. Он решил предложением больших привилегий и источников дохода обольстить патриарха с Иоанном Гавалой[507], который, от природы обладая даром красноречия, слушающим его казался весьма убедительным и влиял, в числе прочих, и на членов императорского синклита и совета (каі ôom xf]v ßacriAeiov аиѵекротоиѵ очЗукАг)тоѵ каі ßouAr|v)[508].
Итак, патриарха, окруженного многочисленными сыновьями, зятьями, внуками и множеством всяческой родни, [он привлек] возвышая то одного, то другого разными почестями и обеспечивая им безбедную жизнь за счет наделения их землями. Затем и для него самого он придумал некие странные дополнительные почести к [и без того] высокому патриаршему положению. Они заключались в том, чтобы ни в подписи, ни в головном уборе не следовать древним обычаям и к тому же употреблять не одинаковую [со всеми] обувь, но пурпурную[509]; а калиптру украшать шелковыми и золотыми тканями, и запечатлевать письма и постановления знаками цвета гиацинта[510].
Стараясь заранее предложить разумное обоснование этого новшества, он сказал следующее:
«Давно следовало бы закрепить это право за церковью царствующего града, как превосходящего все города под солнцем своим размером и благородством своих граждан. И к тому же, когда великий император Константин оградил его стеной и перенес сюда не только столицу империи, но и достоинство Рима, то за этим, разумеется, последовали и привилегии, которые он даровал тамошней церкви[511], тоже перешедшие к этому городу. И если с тех пор епископы и преемники здешнего [патриаршего] престола не беспокоились об этом, то какое это имеет значение для нас сегодня? Ибо для потомков не должно быть законом то, в чем их родители по некоей случайности погрешили, но, скорее, ныне живущими должно быть исправлено упущение прежних поколений, как если бы течение жизни обратилось вспять во благо. Кроме того, желающие могут видеть, как время явным образом, можно сказать, само подтолкнуло к этому обстоятельства, почти что содействующие нам и заранее предлагающие весьма подходящее вступление к этой нашей речи.
Или пусть кто-нибудь выйдет и скажет мне, какое время видело, чтобы эти две [власти] — империя и церковь — сошлись воедино, и патриарх с императрицей, лишившейся заботящегося об общественных делах императора, прекрасно сошлись в одно жилище, и царский дворец стал домом для них обоих, так что он являет собой образ души, а она — тела; и он занимает место императора в общественных делах и место отца для ее осиротевшего ребенка, молодого императора, а она покоряется ему, как хорошему правителю, который один может сохранить государство в безопасности, подобно тому как рулевой [сохраняет от погибели] корабль, качаемый во влажных объятиях[512] моря.
Если же это действительно так, и в сказанном не обнаруживается никакой лжи, то что мешает символически воспользоваться инсигниями и некими знаками царского достоинства для подтверждения истинного положения вещей?»
Таким образом, обольщая патриарха этими словами — скорее лукавыми, нежели иным образом завораживающими — и теша страсть его души, Апокавк сумел убедить его отнестись благосклонно ко всему, кроме красных башмаков, которые он в настоящий момент никак не согласился надеть, считая это дерзким новшеством, но с течением времени привычка к двум [остальным] вещам обещала сделать приемлемой и [эту] третью. Ибо внезапность [перемен] не может угасить потрясение от заносчивости — скорее, она еще больше разожжет ее и возбудит сильную и невыносимую зависть. Но с течением времени потрясение этой дерзостью постепенно ослабевает и меркнет, и она мало-помалу делается привычной для глаз тех, кто сталкивается с нею, по причине постоянного сопребывания. Поэтому он покамест удовольствовался лишь двумя новшествами, а третье оставил на будущее. Это не потому, что он хотел прежде рассмотреть и узнать, что думали об этом предки, чтобы держаться в этом вопросе скромности и не передвигать пределов отцов[513], но потому, что, поддавшись желанию славы, наводящему сильное помрачение [ума], он стал игрушкой в руках желавших глумиться над ним, пока, наконец, само время отчетливо не подсказало ему на основании фактов, что ему полезно, и он не понял, что надо было бережно относиться ко времени и удаче, что он не может обеспечить себе даже малой безопасности среди [угрожающих ему] опасностей, но что его толкают в неведомые и многообразные пучины бедствий.
507
Иоанн Рауль Гавала (греч. Itoâwqç TaoùA ГaßaAäg) — представитель известной с X в. аристократической фамилии, члены которой с 1203 по 1248 г. были правителями Родоса, придворный и политический деятель в правление императоров Андроника III и Иоанна VI. Носил титулы великого друнгария, великого логофета, а затем и протосеваста.
508
Не совсем понятно разделение Григорой терминов стиукЛг|тск; и ßouAq, которые, в принципе, являются синонимами. Ван Дитен считает это риторической фиіурой, т. наз. «гендиадисом» (Dieten, Bd. 3, S. 313, Anm. 263).
510
Подписываться пурпурными чернилами также было привилегией императора. Таким ообразом, Апокавк, по сути, склонял патриарха к узурпаторским действиям.
511
Имеется в виду так называемый Константинов дар (лат. Donatio Constantini), подложный документ, изготовленный, предположительно, во второй половине VIII или в IX в., согласно которому император Константин Великий, перенося свою столицу на Восток, передал папе Сильвестру I (314–335) во владение Рим, Италию и западные области, гарантировал ему и его преемникам на престоле святого Петра верховную власть над Западной Римской империей, равные императорским почести и власть над всеми высшими иерархами христианской церкви. В «грамоте» (лат. Constitutum Constantini) говорится, будто бы Константин подарил папе знаки императорского достоинства, Латеранский дворец, город Рим, Италию и все западные страны, свою же резиденцию перенес в восточные страны на том основании, что главе империи не подобает жительствовать там, где пребывает глава религии; наконец, римскому папе предоставил главенство как над четырьмя кафедрами — александрийской, антиохийской, иерусалимской и константинопольской, — так и над всеми христианскими церквами во всей вселенной. Начиная с середины XI в. этот документ служил одним из главных оснований для папских притязаний на верховную власть как в церкви, так и на высший сюзеренитет в средневековой Европе.
На Востоке также не сомневались в подлинности акта, но там он получил несколько иную интерпретацию. Знаменитый византийский канонист Феодор Вальсамон (греч. 0eô6cjqoç ВаАсгарФѵ; ок. 1140 — после 1199), патриарх Антиохийский (1193–1199) в толковании на 28-е правило Четвертого вселенского собора, которым константинопольский патриарх уравнивался в отношении преимуществ чести с римским епископом, понимает «Константинов дар» так: прерогативы, дарованные Константином Римскому папе, принадлежат и Константинопольскому патриарху и вообще всем патриархам, имеющим апостольское преемство.
В XV в. итальянский іуманист Лоренцо Валла в сочинении «Рассуждение о подложности так называемого Константинова дара» (лат. De false crédita et ementita Constantini Donatione declamatio, 1440 г.) доказал на основе филологического анализа текста «договора» его фальсификацию, но Римская церковь еще долго продолжала за него держаться и лишь в XIX в. окончательно от него отказалась.