Короче говоря, все там прекрасно, как в отношении природы, так и в отношении подвижнической жизни насельников. Там нет абсолютно никакого сообщения с женщинами, ни разнузданных взглядов, ни кичения нарядами, ни всего того, что возобновляет оную древнюю беседу со змеем169 и наполняет жизнь смятением и бурями. Там нет ни публичной торговли, ни рынков и рыночных смотрителей, ни судебных трибуналов, ни выказывания красноречия, ни спеси, воссевшей на курульное кресло и устанавливающей законы по своему произволу. Не господство и рабство определяет там жизнь, но всеобщее равноправие и скромность умонастроения, степенность нрава и благородная справедливость выступает на сцену и правит бал в этом месте, и все то, что создает на земле божественный образ жизни и вырабатывает в душе истинную философию.
Ни богатство, ни трата денег, ни вялая изнеженность не имеет там права гражданства, но присутствует всяческий поистине почтенный и достойный свободного человека нрав, усердно стремящийся во дворец добродетели и воистину усвоивший себе дорический обычай по отношению к прекрасному.
Ибо само это место, так сказать, сдерживает и отгоняет всякое зло, а всяческую добродетель вводит к себе и поселяет, ибо оно настолько же любит добро, насколько ненавидит порок. И это оно издавна провозгласило и предвозвестило — не устами или какими-то речевыми органами, но самыми делами, как бы одушевленными и способными нести проповедь добра, распространяя ее по всей земле и морю.
Ибо, когда неукротимая варварская гордыня того самого древнего Ксеркса, бесчинствуя и бунтуя против природы всех вещей, превознеслась настолько, что он захотел изменить все стихии и, перекопав перешеек этой горы, переделал ее в остров и, переправляя сухопутные [силы] по влажной пучине моря, сделал свое сухопутное войско морским, тогда [эта гора] на виду у всей вселенной явно изобличила его, сбила с него чрезмерную спесь, чтобы он вел себя более подобающим человеку образом, и через него научила всех царей, военачальников и сатрапов, отбросив неуместное высокомерие, думать о себе скромнее.
Таким образом, природа изначально устроила ее мастерской (ÈQyacrTf)QLOv) добродетели, и она издавна привлекает всех, вызывая любовь к себе, — не только тех, кому позволено вкушать мед оной добродетели и безмолвия, но и тех, кому по слуху случилось узнать о тамошних благах. Тех из своих обитателей, постоянно живших на ней от века и до наших дней, кто до самого конца сохранил поле добродетели чистым и неповрежденным, свободным от всех плевел170, она делает знаменитыми, а лицемерных и нечестивых изгоняет оттуда, изо всех сил отбрасывая и отталкивая от себя сожительство с ними.
О прежних временах [Афона] можно вдоволь наслушаться других рассказчиков. Я же хочу рассказать о последних событиях, то есть о том, что касается Иосифа Критянина, Георгия из
Лариссы и тех, кто участвовал в вакханалиях за их грязных столом, когда они, как ученики, были посвящены своими учителями в их гнусные догматы; а также о событиях, связанных с Моисеем Художником, Исааком, Давидом, Иовом и всеми теми, кто, имея язык, ум и руки целиком оскверненными, именами лучших и знаменитых своей добродетелью мужей мошеннически прикрывал таящееся в глубине души безумие и нечестие, подобно гробницам, которые внутри исполнены тяжкого зловония, а снаружи украшены побелкой и золотом[531]. Ибо и они облекаются образом и именем лучших и замечательных своей добродетелью мужей — таких как [воспеваемые] в драмах Оресты, Пилады, Тесеи и Пелопы, — чтобы, изрыгая яд своего нечестия на простодушных, остаться незамеченными.
О том, что их учения скверны и нечисты, говорит доставленный на священный собор в Византии богоносными мужами с [Афонской] горы Томос, где записано их нечестие (Іуурафо»; xfjç сштагѵ àoefituxç xopoç)[532]. Среди прочего, что даже неудобно предлагать слуху людей разумных, [там говорится] что они тайно разбивают и жіут святые иконы; и что, почитая мочу своего учителя, кропят ею еду; и что не признают божественное во плоти домостроительство [Христово]; и многое другое, о чем лучше даже не говорить. Ибо зачем перечислять еще больше и осквернять уши благочестивых, когда желающие моіут достовернее узнать обо всем этом из Томоса, который, выставляя их злодеяния на публичное обозрение, рассказывает обо всем по порядку и в недвусмысленных выражениях, для чего он и был вписан в патриаршие кодексы.
532
Текст этого Томоса, так и называемого византинистами Tôpoç £уу<эафос; (не путать с известным Святогорским Томосом, написанным Григорием Паламой в 1340 г.!), долгие годы считавшийся утерянным, был обнаружен и издан по двум рукописям в конце прошлого века итальянским исследователем Антонио Рига. См.: A. Rigo, «L'assemblea generale athonita del 1344 su un gruppo di monad bogomili», Cristianesimo nella storia 5 (1984), p. 475–506.