Они не смогли до конца укрыться от чистых и безошибочных глаз тамошних боголюбивых мужей, живущих единым Богом, подобно тому, как мед, смешанный с полынью не может укрыться от людей с чистым вкусом, или примешавшееся к аромату розы некое зловоние — от чистого обоняния. Поэтому, воспламенив свою душу божественным рвением, словно сильным огнем, [те богоносные мужи] обратились к самому тщательному изучению этого зла, медленно и постепенно, подобно охотнику, выслеживая их, чтобы по побегам зла выйти на самый его корень, а найдя — одних предали приличествующим наказаниям, а других изо всех сил старались отвести как можно дальше от нечестия.
Но некоторые [еретики] тайно бежали оттуда, пока зло еще не было полностью распознано, и перетекли в города — в Фес-салонику, Веррию, а также тот, что имеет всю власть над всеми [прочими, то есть в Константинополь]. Оказавшись там, они, как я думаю, посчитали, что это город, будучи общим домом людей со всего мира, где преобладает наибольшее разнообразие и смешение языков и мнений, лучше, чем какой-либо другой, скроет их злобу. Они подражали птицам-дятлам, которые летают вокруг деревьев и обстукивают клювами всю кору, чтобы, пройдя мимо всего здорового, сидеть только на гнилых и разлагающихся частях, которые они глубоко выдалбливают, добывая себе пропитание. [533]
плачевна и обстоятельства трагичны, — то и я счел за лучшее избрать спокойную жизнь, оставив придворное поприще. Ибо я подумал, что в отсутствие раздражающего и могущего быть противником в битве, зло перестало бы распространяться. Поскольку, убеждая других людей, я вряд ли мог бы иметь успех, то я занимался своими собственными делами. Ибо превратить мир в смятение легко и самым ничтожным людям, ведущим низкую жизнь; а вот из смятения сделать мир — это даже и весьма разумным не так-то просто. Первое случается, когда природа [человека] оказывается предоставлена сама себе — потому что природа, по общему согласию, является беспорядочной и непостоянной, — а второе достигается сознательной дисциплиной, благоразумностью и здравым рассуждением. Так что первое изобретает и не существующие поводы, давая пищу баталиям; а второе пытается устранить даже и существующие, подобно врачу, который прежде, чем болезнь даст ростки, придумывает, как излечить ее в корне.
Итак, по этой причине я счел за лучшее избрать тихую жизнь, а также потому, что напоминал себе знаменитый случай с мудрым Зеноном, как он один молчал на великом пиру, где остальные философы вели разговор с посланцами из Вавилона, стараясь блеснуть [своим ораторским искусством], а когда посланники спросили его о причине его молчания, чтобы им было что рассказать о нем своему царю, ответил: «Придя к нему, расскажите, что видели в Афинах человека, способного молчать на пиру»[534].
Избрав такой образ действий, я словно с возвышенного места глядел на вскипавшие с обеих сторон волны противоборства в делах государственных и церковных — какая возьмет верх, или словно на два тяжелых грузовых судна, беспорядочно и кое-как ведомых посреди [моря] и совершавших неуправляемое, бессмысленное и неравномерное движение, зависящее от случайности, так что они не могли и не хотели помочь друг другу в опасности, но оба равно готовили — и вполне добровольно — себе самим и друг другу окончательное падение. Таким образом, можно было видеть точное подобие бурных волн, со всех сторон вздымающихся на высоту Олимпа и Кавказа или других каких заоблачных гор и достигающих почти до неба.
Ведь и древним афинским мудрецам не в иное какое время случалось восставать друг против друга и разворачивать словесные баталии, досаждая своим языком слуху прохожих, как только тогда, когда они были полностью избавлены от внешних возмущений и ведущихся за рубежом войн. Тогда было время эллинским учениям раскалываться на [противоборствующие] лагеря различных сект. То это были эпикурейцы, то пифагорейцы, то прочие, оставившие по себе долгую память тем, что подавали поводы к раздору. А здесь, при том, что [на нас] изнутри и извне обрушились бесчисленные народные смятения и трагические события, я видел, как разгорелась более чем когда-либо догматическая полемика и святыня богословия была валяема в уличной грязи и терпела досаждения от фаланги душегубов (т<йѵ яаЛарѵаісоѵ)[535] и фарисеев. Если даже и были некие противостоящие им маккавеи[536] и те, кто в связи с обстоятельствами времени стоял на позиции эфек-тиков[537], то все равно тогда было самое благоприятное время для слухов и молвы, для всяких чревовещателей, вакханок и одержимых Аполлоном [прорицателей] (ФофоЛ^тгсос;), чтобы им бесстыдно пустословить, что то де и то наступит, то и то случится.
533
А поскольку после смерти императора [Андроника III] в ромейском государстве случилась гражданская война и все было покрыто мраком, словно в бурную ночь, когда, как говорится, даже по звездам не определить, куда тебя несет, все переворачивается вверх-вниз и опасность для каждого столь же близка и ожидаема, сколь далека и безнадежна безопасность — «ибо во время распри, говорят, самый худший злодей бывает в чести"т, а у того, кто сколько-нибудь получше, судьба
537
Эфектики (греч. ефектікоі) — философы-скептики, предлагавшие воздержание от каких бы то ни было суждений.