Итак, когда он вошел и начал говорить со строителями о том, что надлежало сделать, Рауль[550] первым схватил попавшуюся под руку дубину — ибо у узников там не имелось ни одного меча — и, придя от страха и отчаяния в состояние маниакального исступления, устремился на него с такими словами: «Доколе светильник «солнца, дарующий жизнь»[551] всему земному, будет терпеть, видя твою жестокость? Как долго еще божественные громы и молнии на небе будут бездействовать, откладывая твое наказание? Но теперь для тебя, преступник, [настало] время одного из двух: либо в один день со мной ты сойдешь сегодня в Аид, либо ты умрешь, а я, если Богу будет угодно, свободными глазами посмотрю на белый свет!»
Так он сказал и вместе с этим мощной рукой опустил дубину, нанеся ему сильный удар по голове. Удар, правда, тогда не оказался для него смертельным, но с него слетела калиптра, и он, оставшись с обнаженной головой, закричал, зовя людей, которые спасли бы его из этой внезапной и неожиданной ситуации. Но [рядом] не было вообще никого, кроме одного [воина], который, сразу же схватившись с Раулем, обменивался с ним ударами. Оба дрались изо всех сил, пытаясь каждый первым убить противника, но ни один не мог подвернуть другого опасности. Тем временем некто другой из рода Палеологов внезапно подскочил к Апокавку, говоря и делая приблизительно то же, что и предыдущий, а вместе с ним другой и затем еще один. И таким образом, говоря короче, лишенный какой-либо помощи, насильственно испустил дух тот, кто всю жизнь тратил все деньги на то, чтобы не подвергнуться насильственной смерти.
Он не заметил, по-видимому, как отклонил божественный промысл и поставил обеспечение [безбедного] прохождения настоящей жизни в зависимость от человеческих соображений и усилий. И поэтому, оговаривая и заключая в темницу
других и лишая их жизни, он строил крепость собственной безопасности на прогнивших основаниях, действуя подобно тому, как если бы, похищая у соседа искры молнии, никак до него не долетающие, он своими руками на глазах у всех поджигал собственный дом. Поэтому и конец его был утешением для тех, кто по бедности не имел лекарства, которым можно было бы воспользоваться против равно обрушивающихся на них обстоятельств времени и несчастий, и для тех, чьим желанием было увидеть возмездие за его злые деяния, пока они сами не предались отчаянию, терпя нечто противозаконное. Одновременно эта смерть была уроком, служащим к вразумлению самых дерзких и тех, кто без всякого страха решается на то, на что никто не может решаться. Такие дела.
Прежде чем событие стало известно бывшим снаружи, пленники, числом не меньше двухсот, разорвали все оковы и ошейники с цепями и со всей радостью прибежали посмотреть на труп. Один из них, отделив плотницким топором — мечей у них вовсе не было — голову от остального тела, водрузил на зубцах [башни], чтобы произошедшее стало явно также и всему народу снаружи, который уже рекой стекался к стенам, и чтобы приходившиеся ему родственниками или членами его группировки не трудились попусту, поскольку всякая надежда на то, что он еще мог быть жив, полностью угасла, — а те, кто наоборот, ненавидел его, укрепившись духом, смело пришли бы снаружи на помощь находящимся внутри и вместе с ними боролись бы за общую свободу. Затем, разделившись на группы и отряды, они поделили между собой охрану ворот и стены.
Однако, существовало одно огромное препятствие к тому, чтобы это чудесное избавление сохраняло для них свою спасительную силу: это был недостаток в жизненно необходимом и отсутствие оружия и метательных снарядов для защиты. Ибо, не подготовившись заранее, они теперь ниоткуда не могли легко доставать необходимое — слишком уж неожиданными обстоятельствами было вызвано их деяние. Однако, когда наступила ночь и все они находились в величайшем смятении и буре помыслов, где-то около полуночи прибыла триера из Галаты и подвезла им к береговой стене хлеб, вино и что позволила приобрести из съестного краткость [отведенного на закупки] времени, а кроме того — обещания и любезные слова касательно любой из обеих их перспектив: либо им, если они захотят там остаться, на следующий день подвезут оружие и боеприпасы; либо, если они от страха захотят уйти оттуда, их примут охотно в галатской крепости и предоставят им там всяческую безопасность. Сказав это, галатийцы отправились восвояси, оставив у сидевших внутри стен благие надежды, которые привели, однако, не к благому концу. Ибо императрица Анна — происшедшее не укрылось от нее, — послав [корабли] преградила доступ и воспрепятствовала подъезду латинских сил, планировавших прибыть тайком на следующий день.