Как бы я мог без слез рассказывать о том, что достойно великого плача и слез — обо всем том, что по-варварски радостно произвело тогда в божественном храме эту достойную всякого сожаления трагедию? Если бы я мог, окунув перо в слезы вместо чернил, яснее написать и рассказать о несчастьях того дня — как все это происходило, — то, полагаю, вскоре заплакали бы горючими слезами все, кто от природы наделен состраданием и [добрым] сердцем. Но так уж это вышло.
Остальная масса — весь тот сброд, что стекся подобно реке — без страха грабила и разворовывала кельи тамошних монахов. Даже двери они повыламывали вместе с косяками и поделили между собой, чтобы отнести в публичные дома в качестве платы за разврат. А те бесстыжие и дышащие убийством мужи, отрубив у некоторых убитых головы и руки, ходили, показывая их и скверну своей злобы, к изумлению и ужасу видевших это, и наполняя все улицы человеческой кровью и плотью.
И хотя содеянное было достойным стенаний и слез и чудовищным зрелищем для этой Царицы городов, однако никто не решался плакать или рыдать о виденном или о тех мертвецах: ни один из друзей, ни один из родственников и ни один из просто соболезновавших сердцем. Ибо соглядатаи ходили рядом, хватали [плакавших] и одетых в [траурные] одежды и избивали их как заговорщиков и противников императрицы Анны, поскольку все содеянное представляло для нее некую радость, несказанное удовольствие и наслаждение, бывшее ей весьма по душе. Поэтому сильный страх сдерживал тех, кто, приходясь убитым родственниками и друзьями, хотел похоронить их согласно человеческим и приличествующим природе законам, и они изо всех сил держались от них подальше, чтобы не случилось так, что, не преуспев в своем намерении, они и сами подвергнутся подобным же бедствиям. Ибо таково, как говорили, было повеление императрицы.
Вместе с этим она приказала, чтобы оставленных без погребения бросать в море на корм птицам и рыбам. Но это не было исполнено, поскольку кое-кто довел до ее сведения народный вопль и происходящее отсюда поношение, а также растущее небезопасное возмущение. Поэтому и некие бого-любцы, отбросив всякий страх, подобрали по одному их тела из монастыря и похоронили. А что происходило сверх этого, о том можно услышать подробнее от других рассказчиков.
Первый сын Апокавка от прежней супруги был в то время наместником Фессалоники. Когда он услышал об убийстве отца, то немедленно решил, что теперь стоит перенести свои симпатии на Кантакузина и что претворение этой идеи в дело пойдет ему на пользу. Поэтому он искал способ, как передать Фессалонику в руки Кантакузина. Итак, — привлекши на свою сторону всю знать Фессалоники, он, в подражание афинянину Писистрату[556], занял фессалоникийский акрополь, чтобы, совершая оттуда как из опорного пункта и головы свои набеги, легко овладеть и всем телом города. Но из этой идеи ничего не получилось. Трагическая судьба его отца — скорее, чем его собственная — явно препятствовала его настоящим удачам. Поэтому, когда спустя два дня было всенародно объявлено [о захвате им власти], все рекой хлынули на акрополь и не прежде ушли оттуда, как осадив акрополь и, по закону войны, захватив всех находившихся внутри. Апокавкова сына и его товарищей предали мечу, а несчастные их головы безжалостно носили по всем площадям города на устрашение всем замышляющим что-либо подобное.
11. Но мы едва не упустили кое-что другое, а именно — касающееся Иоанна Ватаца, который тоже был незнатного рода и разбогател на откупе налогов, быстро переходя с одной [ступени] на другую и все время меняя худшее на лучшее. А недавно, приобретя за большие деньги пост губернатора Фессалоники, он был послан туда императрицей Анной. По прошествии не очень многого времени, прежде чем ему удалось туго набить мошну (тг]ѵ кгрбаіѵоистаѵ 7ir)Qav)[557], как он того хотел, его оттуда выкинули, поскольку Апокавк послал ему преемником своего сына, о котором мы чуть выше рассказали, как народный порыв сделал его жертвой меча.
Итак, этот Ватац, полагая дело для себя позором и исполнившись [по сему случаю] печали, перешел к Кантакузину. Имея опорным пунктом фракийский замок Теристасис[558], он совершал оттуда частые вылазки и был весьма страшен, неся явную погибель тем, против кого он выступал и на кого ополчался, поскольку имел большое войско из Азии, которое в ответ на его просьбу прислал ему из Трои сатрап Сулейман[559], недавно ставший ему зятем по дочери.
556
Писистрат, сын Гиппократа (греч. Пгістютратос;; ок. 602 — весна 527 до н. э) — афинский тиран в 560–527 гг. до н. э. (с перерывами).
Писистрат в первый раз пришел к власти, захватив при помощи отряда телохранителей Акрополь. См.: Геродот, История, 1,59–64.
557
Григора использует здесь выражение из поговорки: ciç xf)v keq-Ьаіѵоистаѵ navra соѲеіѵ тщраѵ (дословно: «все пихать в наживающуюся мошну»). Происхождение этой поговорки неизвестно. Впервые она встречается у Фриниха из Вифинии (Фриних Аравийский, Фриних Атти-кист), греческого софиста П в. н. э., который в своем собрании аттических выражений приводит ее без указания источника и толкует: «это значит извлекать выгоду всеми способами» (см.: Phrynichi sophistae Praeparatio sophistica, ed. J. de Borries (Leipzig, 1911), p. 70 (TLG 1608 001)). Позже она встречается в Декламациях Либания и у христианских писателей, таких как Григорий Нисский и историк Лев Диакон.
558
Теристасис (Тиристасис, греч. TeQÎaxaaiç) — фракийский город и крепость на берегу Мраморного моря в провинции Текирдаг современной Турции. В оригинале стоит: то xrjç Ѳракікг|д HEQioxâazcoç фроіЗ-Qiov, — но уже Дюканж, основываясь на упоминании этого замка у Кантакузина (История, кн. III, гл. 76), предложил вместо neQiaTâaecjç читать здесь TeQurrâceox;, с каковой конъектурой согласился Буавен, а за ними и ван Дитен.
559
Сулейман-паша Гази (тур. Gazi Süleyman Paça, греч. EouAupàv; ок. 1316–1357) — старший сын султана Орхана I, один из турецких военачальников. Принимал участие в походах, в результате которых турки совершили важные завоевания на византийских территориях. Прославился среди турок захватом у византийцев города Галлиполи.