Но после того, как мы направили ладью таких словес к тайным безднам Промысла, исполним теперь обещание и приведем одно из многих писем Кантакузина византийцам, опустив большинство длиннот по причине тяжеловесности, и одновременно кое-где немного подправив некрасивые выражения, чтобы у тех, кто будет слушать, осталось благоприятное впечатление, а кое-где оставив как есть, ради более верной передачи истинного смысла сказанного.
«Святейший владыка патриарх, — пишет он, — ты знаешь, какую дружбу и почтение я оказывал тебе и твоим родственникам, какое старание прилагал, чтобы возвести тебя на высоту патриаршества, тогда как никто из епископов или священников вообще не вспомнил про тебя на патриарших выборах, и даже когда я выдвинул, наконец, твое имя, они не сочли это предложение бесспорным, по причине твоей полной в то время безвестности. Однако ты знаешь, какие труды мы тогда понесли ради твоей чести, когда едва не все противостояли нам и называли это наше старание тираническим. Далее, ты знаешь и то, сколько, после того как это произошло, ты претерпел неприятностей от Апокавка, шептавшего в царские уши и часто уговаривавшего лишить тебя кафедры. Разрушителем всех этих [козней] был я, осадным машинам противопоставляя осадные машины, гелиполам — гелиполы, и сделавшись для тебя крепкой башней и непоколебимым основанием.
Итак, подобало и тебе воздать мне тем же, а ты вместо этого лишь добавил мне еще больше неприятностей. Так
предшественников», то, как замечает ван Дитен, «каких другие быстрых узурпаторов прежних времен Григора еще имеет в виду, можно только догадываться: быть может, Василия I, Никифора I, Ираклия?» (Dieten, Bd. 3, S. 351, Anm. 388).
что теперь тебе нужно молить Бога, чтобы Он не оказался для тебя таким же судией. Если бы ты, прежде попытавшись убедить меня в том, что считал полезным, нашел бы нетерпимым и не поддающимся убеждению, то, пожалуй, эта твоя злобная интрига против меня имела бы под собой некий повод. Теперь же, я полагаю, у тебя нет никакого благовидного предлога, который ты бы мог привести в оправдание таких действий. Ибо, раз и навсегда полностью отказавшись от любого соглашения со мной безо всякой на то причины, ты вовсе не подумал об ответственности за проистекающие из этого для ромейского государства неприятности. Если же, узнав на опыте результат [такого своего поведения] и постоянно имея перед глазами [происходящие от этого] беды, ты, пусть и запоздало, устремишь свой взор к блаіу мира, то спасешь остаток ромеев[575], спасешь также себя самого и молодого императора с его матерью императрицей Анной. А если ты и дальше захочешь упорствовать в том же самом, то мы не желаем стать добровольными предателями собственной судьбы и жизни, и тебя ждет бесполезное раскаяние, когда ты будешь постыжен и подвергнешься великим опасностям вместе с теми, кто тебе такое советует.
Клянусь тебе Святой и Живоначальной Троицей, Единым Богом, что ни при жизни покойного императора [Андроника III], ни по его смерти я не собирался и не замышлял предпринимать ничего, что было бы не по его воле — я имею в виду относящееся к делам имперского правления, — и также ничего против его супруги, ни против юного императора [Иоанна V], их сына. Также и царские почести, которые мне оказывали по смерти императора, когда [воины] при [торжественных] встречах спешивались, были не по моему желанию, но по их собственному порыву. Я все всегда делал, причем за свой счет, что требовалось для сохранения
их жизни, и был для них оплотом безопасности. Так что, полагаю, божественное правосудие не будет до конца бездействовать, когда такая несправедливость обрушена вами на меня и находящихся со мной, когда пролито столько крови, когда благодаря вашей злобе столько произошло и происходит вторжений варваров, когда столько пленников угоняется день и ночь, — но совершит скорое и достойное отмщение и вам, как и другим, которых, при моем бездействии, Бог на ваших глазах предал в жертву мечу, дабы вы научились на чужих несчастьях.