Если же вы из-за меня питаете в душе такое озверение против всех вообще христиан и сердце ваше жестче всякого железа, а всякая жалость и сострадание раз и навсегда покинули вашу утробу, то да будет мне свидетелем, во-первых, всевидящее и недремлющее око Божие и, во-вторых, поддерживающий жизнь всего на земле светильник солнца, что себя я целиком и полностью оправдал, и больше мне не требуется никаких слов. Итак, я со всем произволением душевным прикасаюсь к твоим коленям (сштораі тооѵ ctgjv yovttTGJv)[576] и заклинаю тебя Создателем всего: да не будет того, чтобы ты, поколебавшись, предал мое письмо водам Леты и сокрыл его в глубинах безвестности. Но сообщи о нем друзьям и родственникам, сообщи благоразумным мужам, да будет одно из двух: либо ты послушаешь советующих тебе полезное, либо они будут свидетелями происходящего и его последствий».
Итак, собственноручно написав красными чернилами длинное письмо и своими просьбами показав мелочность характера, чтобы посредством края улучить середину (îva тф
216
ctKQoo xoû цестои хихп)[577], он закончил речь где-то на этом месте. Мы же, извлекши из письма самое важное, предложили здесь приличествующее случаю свидетельство.
4. Патриарх же, услышав это, не стал теперь выказывать такую же гордость, как по поводу раньше посланных писем. Волны времени побудили его обратиться к более благоразумному расположению духа, и он ответил следующим образом.
«Пожалуй, нас обоих, Кантакузина и меня, можно справедливо упрекнуть в том, что мы [слишком] по-человечески отнеслись к настоящему делу и не хотели думать ни о чем более высоком — то есть, что без помощи высшего Промысла любое человеческое усилие напрасно. Поэтому теперь, когда уже сложно исправлять ошибки, мы после долгого и горького опыта начинаем наконец учиться должному.
Он, упомянув императора Михаила [VIII] Палеолога, упрекнул его за несправедливость к сыну умершего императора [Феодора Ласкариса][578] и тиранический захват императорской власти и сам захотел лучшим, чем тот, образом подойти к подобному предприятию: сам он планировал вероломно и под некими надуманными и ложными предлогами захватить императорскую власть, а сына покойного императора [Андроника III] заполучить в зятья, дабы тот [потом] унаследовал царство, — дело, должно быть, более справедливое, гуманное и вполне безупречное.
Но поскольку это, по-видимому, было не по воле Божией, то случилось и мне обратиться умом к скользким помыслам и стать сильным противником этих его планов, памятуя о мягкотелости тогдашнего патриарха, Арсения220, из-за которой, как мне думалось, произошли различные страшные клятвопреступления и беззаконие еще больше распространилось, в результате чего сильно воспылал гнев Божий и ромеев постигли величайшие бедствия, продолжительные несчастья восстали против нашего государства и лютые бури, вплоть до сего дня. Ибо я думал, что если бы Арсений, имея живую душу, противостал тогда планам и действиям Палеолога, направленным на царствование, то вряд ли столько ужасных бед излилось бы на ромеев.
Вот почему, желая в нынешних обстоятельствах применить надлежавшую тогда, но отнюдь не осуществленную терапию и питая исполненные гордости и высокомерия помыслы, я со всей готовностью ринулся в битву против Кантакузина, имея якобы бесспорные поводы, побуждавшие меня к тому — среди прочего и то, что он внезапно переменил свой нрав на надменный и, подписывая свои письма, стал опускать обычное «[Ваших Величеств покорный] слуга», [тем самым] прямо отнимая у императрицы Анны и ее сына главенствующую власть.
Поэтому мы оба не сделали ничего другого, кроме как полностью извели всю силу ромеев, и если еще оставались у государства какие зачатки благих надежд, то мы разрушили их до самых оснований. Ибо тем, кто_по безрассудству ставит все в зависимость от человеческих замыслов, вполне естественно подвергаться таким бедствиям, не говоря уж о том, что это весьма соответствует и намерению Бога, явно
обуздывающего самоуверенность человеческих помыслов и самим течением событий подающего очевидный урок последующим поколениям. Так что с нами произошло прямо по той пословице, гласящей, что «верблюдица, возжелавшая рогов, потеряла и уши»[579]. Ибо и мы, возжелав славы и лучшей доли, и думая оба, что сейчас время расширять пределы ромеев, лишились и тех границ, что имели, из богатых сделались бедными и из славных — бесславными.
576
«Прикасаться к коленям» — устойчивое выражение, встречающееся у многих античных (Пиндар, Еврипид, Эпиктет и др.) и христианских (Иоанн Златоуст, Григорий Нисский и др.) писателей и означающее преклонение.
578
пословицы: cikqov Aaße каі pécrov ê£eiç («возьми край и будешь иметь середину»), о которой софист Зенобий говорит, что она употребляется «применительно к вещам трудно выразимым и неудобопонятным», и поясняет: «Жители [острова] Эгины, изгнанные вследствие войны из своего отечества, вопросили оракул бога [Аполлона], который и дал им приведенное изречение как ответ. Они же, истолковав предсказание оракула, заняли один край и [затем вновь] населили центральную часть [острова]. Поэтому мы используем изречение, когда хотим намекнуть на что-то неудобопонятное». (Zenobius Sophista, Epitome collectionum, Centuria III, 1, 57). Григора же, по мнению ван Дитена, хочет этими словами сказать, что Кантакузин действует слишком осторожно, пытаясь небольшими усилиями, «коснувшись края», достичь «середины», то есть своей цели.