Итак, что нам ради общего блага подобало думать и делать прежде, чем пострадаем, то и с запозданием, после того как пострадали, стоит думать и делать, дабы не оказаться хуже тех рыбаков [из пословицы][580], которые, после того как были ужалены, пришли к пониманию того, что нужно было делать».
Так подумав и сказав, патриарх с самыми убедительными словами подошел к императрице Анне и попытался добиться ее согласия. Он говорил, что лучше добровольно помириться с Кантакузином и добиться лучшей участи, прежде чем они вопреки своей воле будут лишены всего и без слез не смогут сохранить даже самого малого.
Императрица была этим очень раздосадована, называла советчика коварным предателем и изо всех сил гнала этого человека прочь с глаз своих. Это стало началом скандалов [между ними] и первым случаем, когда императрица оказалась настроена против патриарха.
Ибо, с тех пор как ею целиком завладела страсть ревности, которую она питала против императрицы Ирины и императора Кантакузина, она не терпела и краем уха слышать хоть слово о примирении с ними. Но ее горячим желанием и странным удовольствием было все время говорить о них всевозможные гадости и грязные сплетни или слушать, как их говорят другие. Это вскоре сделало для всех явным и очевидным корень злобы, из которого и произрос повод для гражданской войны и который до конца продолжал изнурять и іубить ромейское государство. Это было, как мы неоднократно говорили выше, ревнивое и злобное умонастроение императрицы Анны, в жертву которому она открыто приносила благополучие ромеев и из-за которого стала предательницей всего государства.
Однако, думаю, стоит осуждать не столько ее, не смогшую посмотреть на вещи критически и ясно различить между добром и злом — ибо она была женщиной, с юности воспитанной в чужом образе жизни и к тому же абсолютно не способной протрезветь от страсти ревности, — сколько патриарха и весь синклит, и столь многочисленных советников, которые, словно невольники, повиновались этому безрассудному произволу и так рискованно играли в кости [с судьбой], добровольно, сами того не замечая, бросались в одну и ту же опасность и становились друг для друга причиной общего несчастья и катастрофы.
Но таково уж было положение, и повод для скандалов императрицы Анны против патриарха взял начало от этого, как пламя, вспыхнувшее из искры и взметнувшееся до неба.
5. А Кантакузин, отчаявшись заключить мир с ними, направил свои мысли и действия в другое русло. Первым делом он поспешил взять на условиях капитуляции Силиврию, где и построил прекрасно укрепленную [крепостную] башню, чтобы обеспечить безопасность акрополя. Затем, отправившись в Орестиаду и собрав епископов Фракии и тех бежавших из Византия, что были с ним, он возложил себе на голову царский венец[581] (ßaaiAiKT)v таіѵіаѵ)[582], по издавна утвердившемуся у императоров обычаю, каковому торжественному событию послужил патриарх Иерусалимский [Лазарь][583]. Ибо и ему слу-
Однако древнегреческие словари не дают таких значений для слова таIVіа, но переводят его как «лента», «повязка». Тем не менее, можно проследить, как уже в византийские времена таіѵіа постепенно приобретает такое значение. Комментируя древних авторов, порой употребляющих глагол таіѵюо) (перевязывать или украшать лентой) в специфическом значении, византийские лексикографы и филологи отмечают, что его надо понимать как сттефаѵосо (увенчивать, украшать венком), и дают этому разные объяснения. Так, например, неизвестный автор схолий к Аристофану пишет: «[Слово] таіѵюбсгѲаі (употреблено] вместо атефаѵобаѲаі, ибо лента (таіѵіа) — это перевязь венка (фарра сттефа-ѵои)» (Scholia In Aristophanem, 393, 1–2 (TLG 5014 012)). Постепенно это значение переходит и на существительное: «Следует заметить, — пишет архиепископ Фессалоникийский Евстафий, — что хотя таіѵіа и не в собственном смысле слова венец, ибо [это слово] означает некую повязку (фасжіа), однако, поскольку и она иногда увенчивает, то не без некоторого резону трактуется многими как «венец»» (Eustathii archiepiscopi Thessalonicensis Commentera ad Homeri Iliadem pertinentes, vol. 1–4, ed. M. van der Valk (Leiden, 1979), vol. 3, p. 876 (TLG 4083 00)). В составленном в XI в. Словаре к творениям Григория Назианзина читаем: «Таіѵіа — головная повязка (6их6 г|ра) из ткани, возлагаемая вместо венца» («Lexicon in orationes Gregorii Nazianzeni (= Aé£eiç ёк той ѲеоЛоуои) (e cod. Barocdano 50)», ed. J. Sajdak, b: Lexica Graeca minora, ed. K. Latte & H. Erbse (Hildesheim, 1965), p. 186.19 (TLG 4303 001). A в составленном в XII в. и приписываемом Зо-наре словаре уже просто говорится: «’'Етаѵіохгеѵ [употребляется] вместо ёотефаѵахтеѵ, ибо таіѵіа это атёфаѵод» (Iohannis Zonarae Lexicon ex tribus codicibus manuscriptis, vol. 1–2, ed. J. A. H. Tittmann (Leipzig, 1808; repr. Amsterdam, 1967), vol. 1, p. 893 (TLG 3136 001)).
582
В латинском переводе Вольфа и немецком ван Дитена эти слова передаются как «imperatorium diadema» и «Kaiserkrone» соответственно.
583
то, что последний принадлежал к числу сторонников Григория Паламы, а его конкурент, Герасим, был ярким антипаламитом (в 1344 г. он даже созвал собор, на котором отлучил Паламу). После победы Кантакузина в гражданской войне Лазарь был восстановлен на патриаршем престоле и смог вернуться в Иерусалим.