Поэтому, как если бы уже городские ворота были очевидным образом открыты врагам, волны [новых] догматов и законов беспрепятственно хлынули вовнутрь, привнесение нового учения снова пользовалось полной свободой и беспокойство распространялось по всему городу, в то время как епископы, пресвитеры и те, в чьем уме мудрость прочертила глубокую борозду, противоречили [ему]. От этого возникали частые битвы и споры одних против других, и зло горделиво подняло голову на огромную высоту.
При таком положении дел императрица была в сомнении по поводу моего молчания и пыталась вызнать мое мнение. Против моей воли она снова позвала меня стать судьей и как бы неким экспертом в их с патриархом спорах насчет Паламы. Она имела в виду одно из двух: если я окажусь единомышленным с нею против патриарха, то сподоблюсь ее милости и буду пользоваться ее великодушным
229
царским расположением; а если не так, то она теперь возобновит свой утихший уже со временем гаев из-за того галата[592], который она, возведя когда-то словно алтарь, хранила в тайниках своей души, и разом предпримет в отношении меня все самые жесткие меры.
Итак, когда я пришел и сел, она приветствовала меня и поначалу говорила со мной самым любезным тоном, предлагая новопровозглашенные учения (ксиѵофіоѵіад) Паламы. А когда обнаружила, что я не поддаюсь на убеждения, но твердо держусь определений и законов отцов, а также всех письменно преданных соборных постановлений и вместе с тем привожу слова божественного Павла, говорящего, что если кто-либо будет благовествоватъ нечто выходящее за рамки его учения, да будет анафема, хотя бы он был и ангелом с неба[593], ибо невозможно для нас предпочесть Боіу что-либо иное — ведь это было бы подобно тому, как если бы кто левой рукой хотел отсечь себе правую, — но [мы должны] все отбрасывать и взирать только на Него, тогда она смотрела на меня уже свирепо и держала в себе сильный гаев, тем более что сидящие рядом поддакивали ей и сильно аплодировали. Поэтому недобро она отослала меня, суровым напутствовав словом[594], потребовав от меня в кратчайший срок письменно изложить мое мнение, чтобы ее единомышленники смогли возражать более обосновано.
Именно это, пожалуй, и подвигло мой язык к необходимости возражать, когда я по временам поощрял приходивших ко мне мужественно стоять на основаниях переданного [нам отцами] православия и ни на йоту не отступать перед распространяющимся теперь новым учением, помня о евангельских и апостольских увещаниях и о том, что говорил великий в богословии Григорий, оказавшись в похожей церковной ситуации. «Мы, — говорит он, — тщательно извлекающие точный
духовный смысл [из всего], вплоть до малейшей черточки и значка [в тексте Писания], никогда не согласимся [думать], — ибо это неблагочестиво, — будто и самые малозначительные деяния просто так тщательно запечатлены писавшими и сохранились в памяти даже до настоящего времени; но [полагаем, что все это написано для того] чтобы служить нам напоминаниями и уроками, как смотреть на подобные вещи, если нам когда-нибудь случится оказаться в сходных обстоятельствах, чтобы мы, следуя этим примерам, как неким правилам и образцам, одного избегали, а другое избирали»2*7. И также о том, что подобным же образом говорит Василий Великий в своем «Слове о вере», убеждая «избегать тех имен и слов, которые не написаны дословно в Священном Писании, хотя бы они сохраняли тот же смысл, который содержит Писание»[595][596].
Но как не очень-то легко, мне кажется, сделать правильное суждение без ошибок, если кто захочет, спокойно сидя в тихой гавани, исследовать труды терпящих в открытом море невзгоды от волн и диких ветров, или летнею порою судить о характере и степени тяжести зимних холодов, так и не имеющему опыта такой борьбы [легко ошибиться], если он из своего состояния покоя судит о тех, кто подвизается в долгой борьбе за истину. Его язык [всегда] наготове порицать за то, что кто-то [другой] не убедил [своих оппонентов] словом и делом и не добился полной победы, потому что он соразмеряет результат слов и дел с настоящим состоянием покоя, а не с тогдашней бурей, как следовало бы, и не может понять, что время борьбы и время отдыха подчиняются не одним и тем же правилам и несут не одинаковые возможности, [и различаются между собой] как зима и лето, и как [тихая] гавань и морской шторм. Ибо всем, я надеюсь, понятно, что с окончанием времени публичных состязаний прекращается и точное свидетельство об их последовательности, и подобающее справедливое суждение о предметах. А он, как мне кажется, лишает венца также и прежних свидетелей [= мучеников] истины, поскольку они, пройдя до конца все поприще истины, тем не менее, не убедили тиранов, а не убедив — не сняли с них головы и не лишили их силой настоящей жизни. А коль так, то и меня несправедливо считать заслуживающим порицания за то, что я, говоря хорошо, отнюдь не смог повлиять на противоположное мнение императрицы, но, скорее, справедливо будет упрекать ее за то, что она меня, хорошо говорившего, нисколько не послушала. Ибо слов [своих] господин я, а действий — владычествующая длань. И выше всякого порицания ставит меня тот факт, что [это произошло] не по моему желанию и вопреки моему стремлению, направленному на все самое лучшее. Ибо слово мира учит не с кулаками бросаться на врагов истины, а идти к ним навстречу с кротостью и нежными, словно объятия, речами.
594
Gregorius Nazianzinus, «Apologetica (Oratio 2)», в: PG, vol. 35, col. 504C-505A (в русском переводе — Слово 3: Григорий Богослов, Собрание творений, в 2 т. (ТСЛ, 1994), т. 1, с. 23–64.)