Так что я заслуживаю не укора, а, скорее, удивления, поскольку, несмотря на то что молчанием я мог бы легко приобрести царскую благосклонность, сулившую мне множество приятностей, у меня не было даже мысленных колебаний и я пребыл всецело в рамках привычного порядка, сохранив непоколебимой разумность души. Ибо я решил, что нужно не столько человекам угождать[597], сколько надзирающему за невидимым Боіу. Ведь [люди] становящиеся свидетелями лишь явно содеянного могут иногда и ошибаться, когда кто-либо плоды злобы облекает в форму и вид добродетели. А Бог исследует самые предшествующие деяниям сердечные движения и судит самые начала помыслов, где форма и вид добродетели не может скрыть ростки порока, если последние захотят там появиться[598].
При таком положении дел мне оставалось только сидеть дома, день и ночь ожидая, когда меня приговорят к ссылке. И, пожалуй, замышленное [императрицей] против меня было бы приведено в действие, если бы Кантакузину не случилось тем временем взять Византий, о чем я теперь расскажу подробнее.
8. Поскольку, как мы уже раньше говорили, Факеолату было позволено иметь вооруженную охрану, так как он опасался самоуправства латинян по причине бывшего прежде скандала, то явились к нему некие [люди], которым тайно приходили письма от Кантакузина с просьбами придумать какой-нибудь способ, могущий облегчить ему вход в Византий, сопровождавшиеся щедрыми обещаниями денег и почестей. Итак, эти люди пришли к нему и привлекли его на свою сторону, открыв ему свои планы, а он пообещал всеми силами и со всем усердием помогать им.
И вот, в придачу к первому отряду, он набрал и другой, еще больший — ибо имел право, еще раньше получив на это разрешение от императрицы под вышеупомянутым предлогом [вражды против него] латинян, набирать столько стражи, сколько может себе позволить, — и целиком отдался этому делу. Его единомышленники добровольно уступили ему заботы военачальника и полководца, и он [получив эту власть] решил не тратить усилий на то, что требовало много времени, но устремиться к самой сути дела и в кратчайшее время использовать все доступные возможности, поставив на кон все, тем более что теперь в городе ощущалась уже явная нехватка вооруженной силы, могущей с ним соперничать.
Итак, он излагает Кантакузину, находившемуся не очень далеко от Византия, весь план предприятия и велит ему поскорее прийти с немногими отборными конниками, дабы противник не заметил их действий, и в условленный вечер тихо залечь в засаду вблизи городских стен, ожидая, пока ворота не будут взломаны изнутри.
А едва началась первая стража ночи[599], в час, когда большинство людей гасит вечерние светильники и отдается во власть сна, а улицы пусты от всякого скопления народа, он призвал своих единомышленников из числа византийских всадников, а также ближайших своих родственников и кроме того этот отряд пехоты, который, как мы говорили, был у него в качестве личной охраны и стражи, и со всеми ними, достигавшими численности более ста человек, пошел к воротам, называемым Золотыми, и разбил их, а затем, начав оттуда, подобным же образом отворил и все [остальные ворота], дойдя почти до дворца.
597
Большая часть этого абзаца дословно совпадает с приведенными в кн. XII, гл. 6, словами Кантакузина (с. 22).
598
Согласно византийскому времяисчислению, ночь — от заката до рассвета — делилась на четыре «стражи», т. е. промежутка между сменами караула.