246
никого другого призвать во свидетели и отправить посланниками к императрице, дабы, связав воедино прошлое с настоящим и предсказанное с результатом, вы увещевали бы ее устыдиться престолов правосудия (xrjç ôîkt]ç 0qovouç)248, больше не богоборствовать и не пытаться сводить на нет праведный суд Божий и предпринимать очевидно невозможное на свою и своих детей погибель. Ибо я придерживаюсь все того же намерения; и хотя я мог бы в короткое время захватить замок и всех в нем силой оружия и солдат, но не имею такого желания».
Сказав это, он отправил их. Они же, пойдя и без запинки пересказав и возвестив все вышесказанное императрице Анне, не добились ничего, кроме того, что, увидев ее еще больше воспылавшей злостью, перепугались и вернулись назад.
Когда император услышал об этом и понял, что императрица держится все той же жесткой позиции, что ее слова и образ мыслей сохраняют ту же тяжеловесность и никакие прежние неудачи не научили ее отчетливо видеть полезное для нее, он сначала испытал порыв доверить исход дела закону войны и осады, но затем снова сдержался и отменил этот план, решив лучше действовать кротостью.
Однако это не понравилось окружавшим его воинам и военачальникам. Поэтому на следующий день они сами тайно составили уговор внезапно напасть на замок прежде, чем император узнает об этом. И вот, чуть позже полудня, подняв знамена, воины окружили замок: одни из них употребляли дальнобойные метательные снаряды, другие, взяв в руки огонь и пучки хвороста, поджигали ворота замка, ведущие в сторону Влахернского храма, а затем внутрь ворвалось множество гоплитов. После того как обращенная к морю сторона замка таким образом была взята и солдаты разграбили имущество обитателей, они еще не думали прекращать это опустошительное нападение, но уже намеревались приняться и за
верхние части замка и открыто внести туда все пламя войны. И, пожалуй, они тут же бы захватили и предали огню и эти части, если бы император не воспрепятствовал их неумеренному рвению, послав гонцов [с приказом остановиться]. Примерно так было дело.
Что же до императрицы Анны, то она провела всю ту ночь в великом страхе, а с рассветом призвала свое окружение, чтобы вместе подумать насчет того, что же им делать. В общем голосовании было решено протянуть руку [примирения, но] не просить прощения за совершенные преступления — это казалось императрице малодушным и отнюдь не благоприятным, поскольку жесткость и гордость насквозь пропитали ее сознание, — а требовать клятвенных обещаний касательно вещей важных и странных. Требования эти были продиктованы великой надменностью и наряду с другими весьма несвоевременными пунктами содержали претензию на единовластие и отказ от совместного правления.
И, чтобы не тратить много слов на мелочи, [скажу, что] обманувшись в этих неуместных надеждах и опасаясь, поскольку дела ее были в критическом положении, как бы ей, даже если Кантакузин того не желает, не погибнуть от руки других, которые претерпели от нее жестокие страдания, она согласилась с человеколюбивым предложением императора насчет того, чтобы вместе править и председательствовать [в синклите]. [606] тайно или публично, то сама всецело завися от его мнения, то его имея зависимым от своего. Короче говоря, у этих двоих был один образ мыслей касательно всего — в том числе и насчет тех новых и абсолютно непривычных для церкви Божией догматов, которым учил Палама. Доказательством этого утверждения служат письма против Паламы, которые она вместе с патриархом посылала к [монахам] подвизающимся в безмолвном житии на горе Афон — я имею в виду как ее собственные, так и те, что ее сын, император Иоанн, написал по ее приказанию. В них среди прочего написано, что отнюдь не следует думать, будто Палама содержится в тюрьме под стражей из-за того, что принимает сторону Кантакузина, а не за то, что он, ходя повсюду, беззастенчиво учит о бесконечном множестве несотворенных божеств, отличающихся друг от друга — ибо он говорит, что одни из них суть высшие и умопостигаемые, а другие низшие и видимые, — и, богохульствуя таким и подобным образом, смущает и потрясает церковь Божию.
Итак, между этими двумя — я имею в виду патриарха и императрицу — сохранялось столь полное согласие и единомыслие до тех пор, пока патриарх, в результате достоверного опыта отчаявшись в спасении государства [такими методами], не начал указывать ей на полезное и не стал давать советы насчет примирения и соглашений с Кантакузином. С тех же пор как он счел полезным пойти таким путем, он сразу же восстановил императрицу против себя. Это было началом и первой трещиной в этом согласии и единомыслии и такой болезнью, при которой не помогают ни смягчающие средства, ни перевязки. С этого времени все мысли императрицы обращались к низложению патриарха. Прокручивая в уме все варианты, она не нашла ничего более способствующего этому намерению, чем те учения, которые она прежде от всей души отвергала, и, согласившись с беззаконными речами сторонников Паламы, она сделала их своими друзьями, воспользовавшись ими как ревностнейшими союзниками в борьбе против патриарха.
606
Пс. 29:6 (перифраза; оригинальный стих: «вечером водворяется плач, а на утро радость»).