Итак, первым делом она теперь приказала безвыходно заточить его в собственном доме как в тюрьме. Затем она день и ночь собирала синоды епископов и восстанавливала их против него. Один раз, когда она назначила епископам собраться на следующий день для его низложения, та ночь удержала ее, принеся ей ужасное воспаление горла и угрожая самой что ни на есть внезапной смертью. После этого страх смерти три дня не отпускал ее и приводил в смятение помышления ее души. Долготерпение Божие все еще удерживало стрелы Его окончательного гнева и откладывало погибель этой женщины, но разве что рисовало посредством этой болезни слабую картину Его угрозы, давая ее неистовствующей душе время на покаяние. Когда же четвертый день принес ей облегчение и приблизил выздоровление, она вспомнила о своем прежнем отношении к патриарху и вернулась к прежним планам. Между тем прошло шесть дней, и она снова назначила следующий день и приказала епископам собраться для того же.
Когда солнце едва выглянуло из-за края земли, с большой поспешностью пришел к ней проводивший безмолвную жизнь монах, который имел обыкновение весьма часто посещать ее, чтобы выслушивать тайные откровения помыслов. Он вручил ей записку и сказал, что случайно нашел ее перед дверью, когда выходил рано утром, а кто и почему бросил ее туда — он не знает. Текст записки содержал, во-первых, ужасные проклятия против этого духовного мужа и угрозы страшных наказаний, которые причиняют телу и душе великую и невыносимую горечь, если бы он захотел из страха или по иной какой причине сокрыть это письмо и не был бы готов передать его императрице.
Затем он обратил слово (то той Лоуои просготоѵ)249 к императрице, и смысл сказанного был таков: «Если ты не прекратишь бороться и воздвигать брань против святых догматов церкви, то тотчас же разрушишь свою власть и собственны-
ми руками произведешь погибель своей славы». Когда императрица собственными ушами услышала это, то пришла в неистовство и пронзительно закричала, сильно ругаясь на этого человека и грозя ему самыми страшными карами, если он еще когда-нибудь покажется во дворце. Затем она разорвала записку, с сильным гневом устремилась к прежней цели в отношении патриарха и созвала епископов и всех принадлежавших к партии Паламы, сочтя услышанное пустой болтовней.
Поэтому ворота дворца были заперты для всех, кто мог бы выступить в защиту патриарха, и для самого патриарха исключалась всякая свобода слова и возможность встречи с тем собором епископов. Таким образом, они провели заочный процесс и составили против него письменный акт, приговорив к низложению не по какой другой причине, как по той, что он предал Паламу и его новое учение анафеме и отменил изданный в его защиту Томос другими, более поздними То-мосами.
Потратив на это тот день, под вечер императрица поставила боровшимся за низложение патриарха роскошную трапезу и обильную выпивку, так что пиршество со всех сторон оглашалось не вполне приличным смехом и веселыми рассказами. Но когда ночь подошла ко времени пения птиц, вся та радость превратилась в ее полную противоположность. Вечером водворилась радость, а на утро плач[607]. Вот как было дело.
Для императора Кантакузина, когда он попал во дворец, это место было мало подходящим для жилья, тем более что и супруга его еще не прибыла, а оставалась пока в Дидимоти-хоне. Ибо помещения, которые могли бы быть подходящими для проживания императора, занимала прежде императрица Анна со своим сыном императором Иоанном, и [Кантакузин] не выставил их оттуда и не препятствовал им по-прежнему иметь там место отдохновения, но, как прямо предоставлял им преимущество в сидении [на троне] и в аккламациях, так же поступил и в отношении жилых помещений. Сам же он довольствовался жительством в помещениях вокруг большого триклиния прежнего [императора] Алексея[608], которые скорее можно было назвать руинами, чем комнатами.
Патриарха же Иоанна, найдя его тогда заключенным во дворце, он даже не удостоил приветствия, ибо тот был его гонителем и яростным противником с самого начала. Он не мог сделать для него ничего хорошего, потому что сердце его отнюдь не было готово относиться к нему ровно. Но и прибавлять к его бедам другие беды он не счел нужным, за исключением разве что того, что, послушавшись предложения Паламы, к лишению его епископства прибавил [другое] лишение (тг| те xfjç èmcrK07if)ç каѲацэеаеі щэостетщуе каѲацэеотѵ)[609], одновременно приказав отвести его до времени в монастырь божественного Василия, а вскоре отправил его оттуда в ссылку в Дидимотихон.
608
Не совсем понятно, о каком втором лишении идет речь. Возможно, Григора имеет в виду, что Кантакузин своей императорской властью утвердил низложение, произведенное епископами.
609
Фраза весьма темная. Ван Дитен тоже признается, что она ему до конца не понятна, но отказывается от интерпретации и переводит буквально: «die mal so, mal so immer von allenthalben ihre Zielsetzung zu irgend einem Lauf zusammen geschmiedet haben» (Dieten, Bd. 3, S. 168).