Он был настолько осторожен, чтобы не потревожить никого из тех, воспользовавшихся [войной как] случаем для грабежа, между кем оказалось распределено его и его последователей имущество — я имею в виду дома, поля и все, что делается из золота, жемчуга и драгоценных камней, — что, хоть и должен был, предварительно забрав у грабителей все свое, возместить убытки тем, кто подвергался ради него бесчисленным опасностям и сверх того воздать им за труды соответствующими наградами, не только не беспокоился даже о том, где каждый из них сможет найти себе пристанище ночью, но еще и упрекал выдвигавших требования и гневался на протестовавших. Он оставлял без внимания ночевавших под открытым небом и скитавшихся по чужим дворам, ставя им, как он говорил, в пример себя, как терпящего то же, словно некий судья или весовщик, стоящий посреди и поровну распределяющий себе и другим тяготы жизни и причину оскорблений. Таким образом он на корню пресекал и жестоко подавлял речи тех, кто рассуждал о справедливом суде. Однако о том, были ли хороши или нет эти решения и действия Кантакузина, судить я оставляю тем, кто должным образом будет читать эту историю и способен искусно связать воедино начало и конец событий и сопоставить [одно с другим, рассматривая] как единое целое ряд отдельных действий и высказываний и их взаимосвязь. Я же возвращаюсь туда [откуда уклонился].
Итак, наступил седьмой день после провозглашения [Кантакузина императором] и коронации, и тот же божественный храм во Влахернах с теми же трибунами и тронами снова принимал царей и цариц, и были совершены предписанные обряды брака молодого императора и императрицы — я имею в виду Иоанна [V Палеолога] и Елену [Кантакузину]. Он был шестнадцати лет, а она — на два года моложе его[616].
12. А поскольку армия и весь народ скорбели и больше боялись будущего судилища, чем настоящего, из-за того что вскоре после начала гражданской войны тогдашний патриарх Иоанн отсек [от церкви] и отлучил от христианского общения [в таинствах] тех, кто захочет [признавать] Кантакузина как императора и вступить в [церковное] общение с Паламой и его партией, теперешний патриарх Исидор, взойдя на амвон, зачитал документ об отпущении [грехов], который вовсе никому не понравился и никем не был принят, но показался абсолютно легковесным и бледнее всякой тени, и заслуживающим лишь презрения и всяческих насмешек. Я бы даже сказал, что не было никого, кому бы сказанное не показалось смехотворным и подобным тому, как если бы кто, сам будучи полностью лишен обоих глаз, обещал вылечить ослепших на один глаз. У наиболее благочестивых с уст не сходили такие слова Евангелия: Лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего2***, и следующие за ними соответствующие слова. «Ему бы самому, — говорили они, — следовало скорее просить прощения за свои суіубые и во много раз большие преступления, а он бесстыдно решился врачевать других, которые ни о чем его не просили: сам будучи, так сказать, полностью прокаженным — не очень сильно прокаженных; исполненный грязи и скверны подобно валяющимся в нечистотах свиньям — требующих лишь небольшой очистки». Такими и еще большими остротами осыпали его на разных языках присутствовавшие там в то время. Собираясь по двое и по трое на некотором расстоянии друг от друга, они обсуждали между собой эти вещи и тайно и сквозь зубы поносили его бесстыдство.
Были же и такие, кто открыто и публично бранил его за то, что он не делал и не говорил ничего здравого, ни в настоящий момент, ни в дальнейшем. В скором времени, поскольку большинство епископов и священников разорвали общение с ним, он собрал базарную толпу своих приверженцев и наполнил ими церковь вместо тех, которые отделились, наспех посвятив других епископов и пресвитеров, подобно гигантам из древних мифов, посеянным и в тот же день выросшим[617][618], и таким
образом выставил против православия многочисленные собрания не учившихся Писанию.
Затем Исидор решил утешить Паламу, расстроенного тем, что не получил патриаршего трона, хотя он был учителем их группы и партии и виновником [получения ими церковных] должностей, и рукоположил его в епископы Фессалоники. Отбыв туда, Палама не нашел себе радушного приема со стороны жителей города и, еще издалека получив, так сказать, ответ скифов261, был вынужден сразу же повернуть назад, изгнанный, словно некая килонова скверна (каѲаяер ті КиЛсоѵгюѵ àyoç… еЛг|Лац£ѵоѵ)[619][620] из полей и предместий города, прежде чем оказался во вратах или приблизился к городским стенам.
617
Имеется в виду миф о Кадме (Кадмос, греч. Kâôjaoç), сыне финикийского царя Агенора, который убил рожденного богом войны Аресом дракона, жившего при Диркийском источнике близ Фив, и посадил в землю его зубы, из которых выросли гиганты, состоявшие впоследствии в охране Кадма и его армии.
619
Под именем «килоновой скверны» (греч. KuAcüvelov àyoç) известен ряд бедствий, постигших Афины и приписываемых гневу богов за жестокое подавление «килоновой смуты» — первой попытки установления в Афинах тирании, предпринятой в VII в. до н. э. неким Килоном (греч. KuÀarv). Применяемое по отношению к человеку слово àyoç с тех пор стало означать «изверг, виновник всеобщего проклятия», а выражение то àyoç éAauveiv (èArjAapévov — пассивное причастие от èAauvco) — «изгнать преступника из своей среды».
620
Мидия (греч. Мцбеіа; бол г. Мидия) — город на черноморском побережье, в устье реки Салмидиссос (греч. EaApubrjcrcrôç), в провинции Кыркларели (тур. Kirklareli) современной Турции. В настоящее время называется Кыйикёй (тур. Kiyiköy).