Итак, Иоанн Асень высказал своему племяннику Матфею такой совет, заботясь о безопасности для себя самого и для него, а также для их родственников и друзей.
А племянник Матфей ответил ему так:
«И я, благороднейший, постоянно, день и ночь, объят теми же страхами, и как когда-то военно-морские силы персов, обойдя [Эвбею], блокировали Эретрию и Артемисий[630], так и мое сердце окружают всегда толпы всевозможных помыслов, словно остров — некие грузовые суда и триеры, полные страхов и великих забот, которые приближаются, словно [возвращаясь] из пиратского набега, и приносят ясные напоминания об ожидающей нас беде. От них возможно чувствовать родовые схватки и терпеть происходящие отсюда боли, но отнюдь невозможно родить и неким образом удалить от себя источник печали, если уважать унаследованные от отцов законы рождения, которые не позволяют сыновьям законополагать противное отцам, даже если это будет справедливо. И я неоднократно хотел поведать тебе тайное [помышление сердца], но не было у меня языка, который бы помог при родах. Ибо едва он начинал выводить на свет [Божий] утробный плод (epßQVOv) моего сердца, как сила порыва сразу исчезала, крепко связываемая, как будто каким-то сильным оцепенением, почтением к отцу, — и таким образом мое намерение снова обращалось в ничто и легко разрушалось. Так что, если бы речь теперь шла о каких-либо других вещах и весь наш страх не вращался бы вокруг угрозы нашей жизни, я бы оставался беспечным не в той только мере, в какой считаю себя ничем не отличающимся от большинства, но если бы я даже был от природы наделен таким умом, что благодаря его величию, кажется, касался бы небесного свода и пользовался гостеприимством в неких небесных скиниях, то и его я бы легко преклонил к ногам волений моего отца.
Но теперь — скажу и я пространнее, когда ты, занимающий для меня второе место после моего отца, словно открыл мне некую дверь, — поскольку жизнь дорога всем людям и многие часто, будучи со всех сторон окружены сплошными опасностями, облекали себя императорской властью, словно некоей защитой, не желая того, но по необходимости, никто не смог бы справедливо обвинить меня, если бия, терзаемый подобными страхами, прибег к захвату красной обуви. Ибо в данной ситуации бояться таковых [шагов] означало бы делать то же самое, как если бы кто, оказавшись в сильнейшую бурю посреди моря и волн, разбивших его корабль, и обладая возможностью ухватиться за доску и, хоть и подвергаться морским опасностям, вместе с тем иметь и надежды выжить, пусть и висящие на некоей тонкой паутинке, добровольно предался бы, совершенно себя не щадя, в пучины вод. А это бы показалось чем-то близким к безумию тем, кто хочет здраво судить о таких вещах. Ибо бедствия, проистекающие от некоего неведомого рока, подают претерпевающим их очевидное извинение. А тем, кому по собственной воле случается попасть в лабиринты бедствий, достается великое порицание от имеющих досуг тщательнее рассматривать такие вещи.
Скажу же и кое-что еще более глубокое: я даже нахожу это не чуждым мысли моего отца. Ибо он сам подсказал мне такой образ действий своим собственным примером, когда, вынуждаемый окружавшими его опасностями, прибег к царскому сану как к безопасной крепости. Таким образом, теперь мне остается ожидать со стороны моего отца одного из двух: либо он похвалит меня как сына, подражавшего его ловкости в трудном положении; либо, если он попытается ругать меня, он не заметит, что явно ругает больше себя самого, чем меня, так что никакой элланодик не позволит ему привлекать меня к ответственности за мое предприятие».
Сказав так, он попросил дядю принять участие в его предприятии и обратиться с соответствующими речами к расположенным повсюду воинам, а сам, захватив акрополь Орести-ады, укрепил оттуда весь город и стал готовиться к [военным] действиям, привлекая войска на свою сторону с помощью демагогических приемов и льстивых слов.
3. Услышав об этом, отец его не смог оставаться спокойным, но был охвачен унынием, и часто душа его исходила гневом [на себя самого] за то, что сыновьям он некогда назначил в удел рабскую участь, а наследование императорской власти — зятю Палеологу. Поэтому, хотя ему очень хотелось выдвинуться [в поход] в тот же день, он все же пока еще сдерживал себя и терпел, слушаясь голоса разума. И ему вовсе не казалось привлекательным без подготовки [бросаться] делать одно из двух: ибо он не осмеливался ни без оружия выходить из Византия навстречу человеку, чей дух только что достиг вершин честолюбия, ни идти туда с оружием и войсками. Ведь это скорее могло бы раздуть в пожар до неба порывы, тлевшие до той поры как бы под пеплом в душе молодого человека, одержимого двумя страстями — честолюбием и одновременно страхом.
630
Памфилон (греч. ПарфіЛоѵ) — город во Фракии, между Харио-подем (ныне Хайраболу, тур. Hayrabolu) и Редестосом (ныне Текирдаг, тур. Tekirdag).