Итак, он решил, что лучше послать [для переговоров] императрицу Ирину, отличавшуюся глубоким умом и одновременно в высшей степени дипломатичную от природы и опыта, знающую, как подойти к сыну с более мягкими и убедительными — коротко говоря, с материнскими словами. Итак, она отправилась в путь, и когда она была около города Памфилона[631][632], Матфей решительно вышел навстречу матери. Он торопился, чтобы, прежде чем она достигла Орестиады, встретить ее где-нибудь вне [города] и заранее узнать цель ее прибытия. Однако она, мудро уклонившись с его пути, тайком пробралась в Орестиаду, прежде чем сыну это стало известно.
Когда Матфей в пути услышал о произошедшем и отчетливо понял, что мать перехитрила его своими более глубокими задумками, то на следующий день также прибыл в Орестиаду и воздал матери приличествующие почести. Одновременно он обещал, что будет послушен всем ее распоряжениям, если она отымет всякий страх от его души, будучи его матерью и хорошо зная, как врачевать душу, колеблемую туда-сюда боязливостью, и укреплять потрясенный страхом перед будущим дух любящего ее сына. Но она говорила с ним очень по-царски и, приветствовав сына с подобающим [императрице] величием, сказала ему следующее.
«Я, дитя мое, пословицу, гласящую, что Ливмя всегда приносит что-то новое?75, хоть и одобряю, но не полностью, поскольку означенному суждению недостает полноты. Ибо это подобало бы сказать обо всем мире, а пословица выносит суждение об одной только Ливии, которая является некоей малой его частью и искусственно уподоблена аристократии всей земли. Новизна Ливии ограничивается одними лишь диковинными видами животных, а также других странных вещей, редко поступающих к нам оттуда по причине длины пути и обладающих определенной необычностью, которые производятся этой сухой и неокультуренной землей. А новизна всего мира беспрерывно размеряет нашу жизнь увяданием и зеленой листвой, радостью и печалью, славою и бесславием, болезнью и здоровьем, смертью и жизнью, и, попросту говоря, добродетелью и пороком, и всякого рода превратностями и изменениями, превосходящими всякую меру.
И, с одной стороны, удивительно, что [земля] этими нововведениями достигает, кажется, того и другого и играет умонастроением людей, так что одним кажется, что она всегда цветет и счастье каждого утверждается на незыблемом [основании], а другим — что она не имеет ничего прочного и незыблемого. Ибо зачастую краткий час и одно мгновение времени переменяет все на противоположное и повергает многое, что, кажется, [прочно] стояло, на землю, а неприметное, наоборот, возводит на вершины счастья.
С другой же стороны, удивительно и то, что из считающегося у людей хорошим или плохим абсолютно ничто не оказывается беспримесным и самодовлеющим, но постоянно имеет произрастающим вместе с собой противостоящее ему и борется с ним, указывая на, так сказать, ту же мать, произведшую это на свет. И то, что непримиримо враждует друг с другом, странным образом примиряется в душе человека. Ни у кого мы не видим ни беспечальной жизни, ни абсолютно безрадостной скорби, но случается и скорби быть причиной радости, и радости, в свою очередь, — матерью скорби. Ибо опыт позволяет наиболее разумным душам понимать, что это вещи некоторым образом тесно сросшиеся и встроенные в природу явлений; а вот придавать ли им великое или малое значение — это зависит, я полагаю, большей частью от нас самих.
Кто стремится с головой погружаться в воды великих дел, тому нужно выдерживать и бури великих опасностей; а кто думает довольствоваться более скромной жизнью, тому, конечно, надлежит узнать меньше житейских скорбей. Итак, царство среди житейских вещей считается самым большим счастьем и, я бы сказала, вершиной благополучия. А ограничивать свое житейское благосостояние несколькими мелкими монетами, носить рубище и обходиться тем, что подает лишь жизненно необходимое для [человеческой] природы, считается злополучием и одним из того, что проклинает большинство народу. А кому случилось на собственном опыте узнать ту и другую жизнь, тот скорее, полагаю, охотно изберет для себя быть под властью, нежели царствовать, и проводить лучше скудную жизнь, нежели быть окруженным бесчисленной славой и богатством.
632
Тантал (греч. ТаѵтаЛос;) — в древнегреческой мифологии царь Сипила во Фригии, сын Зевса и фригийской царицы Плуто. Нарицательным стало выражение «танталовы муки», относящееся к его посмертному существовании в Аиде: согласно Пиндару, над его головой возвышается огромная скала, ежеминутно угрожающая упасть на него и раздавить.