Поэтому, будучи и теперь часто приглашаем императором для беседы и сам часто имея случай посещать его, я — если уж открывать здесь тайну моего сердца и не утаивать правду — ни к чему иному не испытывал такого усердия, как к тому, чтобы не уступать тем, кому бы пришла охота, передвигая пределы отцов[640], вводить странные новшества, но увещевать [императора] непоколебимо пребывать в переданных [отцами] догматах. И не было ничего, чего бы я не делал и не говорил, дела-ясь всем (navTOÔanàç yiyvôfievoç)[641] и давя на все рычаги: то я заискивающим тоном обращался к нему с речами устными и письменными, чтобы, смягчив сперва таким образом его нрав, иметь его послушным моей воле; то, стыдя его и упрекая за душевную леность, предупреждал о том, какие беды постигнут ромеев по причине такого крушения корабля церкви.
«Ибо у тех, — говорил я ему, — кто не решается ни на какое нарушение прекрасно установленных отеческих законоположений, течение жизни скоро направляется ко благоденствию, и тверда их надежда на исполнение того, что обещано праведным в будущем. А тем, кто не следует прекрасно установленным отеческим догматам, достаются жесточайшие жизненные испытания и полностью противоположные их намерениям результаты действий. Более того, после [исхода из сей] жизни их встречает горестнейшее и лишенное всяческих надежд обиталище».
Скоро, однако, я понял, что с другой стороны напирала противная партия, тайно и явно подбивавшая его как можно скорее отправить меня в ссылку. Ибо они, как я думаю, боялись, как бы император не стал — размягчившись, в конце концов, подобно железу, от огня моего усердия — более восприимчив к моему убеждению и не расстроил бы всю их коварную охоту, спугнув добычу из сетей. Так что и я переменил свой образ действий на более смелый, и мои упреки против него стали теперь беспощаднее. Я добивался одного из двух: чтобы он либо, устыдившись, положил конец жестокой войне против церкви; либо был вынужден высылать меня как можно скорее из Византия. Ибо мне было невыносимо видеть догматические новшества своими предпочитающими благочестие глазами. Но, что бы я ни говорил, все было напрасным трудом, и я только зря старался: император в этом вопросе не хотел уступать ни на йоту. Он почитал [для себя] позором перемену курса и отстранение от учения, которому сам же изначально придал силу и тем самым явился главным виновником всего этого дела. Но также и мне причинять что-либо плохое, хоть я и сильно порицал и ругал его, он ни по собственному почину не планировал, ни другим, подталкивающим его к этому, не позволял. Он по-прежнему разговаривал со мной на равных — всегда с обычной для него кротостью, подобно тем, кто не в состоянии дать отпор противникам, — успешно подражая, как я думаю, императору Адриану[642]. Последний, хоть и имел возможность убить философа Фаворина[643], который некогда яростно спорил с ним, расходясь во мнениях, нисколько не раздражался на него, но, будучи кроткого нрава, терпел, полемизируя с ним на равных. Так что и в настоящем случае у присутствующих больше удивления вызывал император своим мягким характером, нежели я своей пылкой ревностью.
При таком положении дел и таком развитии событий я не мог сносить и этого, сидя спокойно, но раздражался и злился, и страсть достигала глубин моего сердца. Я искал случая сделать что-то достойное своего намерения, пока скорбь не сделала меня больным.
Время уже подходило к концу осени, когда императору пришлось, как уже было сказано, спешно отправиться в Ди-димотихон из-за его сына Матфея, чтобы, утешив его в скорби, привести в действие обещания императрицы Ирины, и я, сочтя этот момент неожиданной удачей (ауаѲоѵ ёрраюѵ)[644] и достаточно подходящим для задуманного мною, подступил наедине к императрице Ирине и обнаружил перед ней пламя моей ревности, открыл жар моего сердца [скорбящего] о православии и сказал ей, чье сердце все еще было поглощено свежей и сильной скорбью о ее сыне [Андронике], что главной причиной его смерти является ниспровержение догматов, коего жилищем отец [умершего] сделал свое сердце и тем дал злым людям сильнейший толчок к распространению зла. Сказав это и прибавив к сказанному много соответствующих речений Писания, я убедил ее легче, чем сам того ожидал.
641
Публий Элий Траян Адриан, более известный как Адриан (лат. Publius Aelius Traianus Hadrianus; 76-138) — римский император в 117–138 гг.
642
Фаворин Арелатский (греч. Фсфсиріѵоі;, лат. Favorinus; ок. 81 — ок. 150) — поздне-античный ритор и философ-скептик, ученик Диона Хризостома. Около 130 г. Фаворин поселился в Риме, где некоторое время пользовался расположением римского императора Адриана, но впоследствии надоел ему своими возражениями, в результате чего утратил его благосклонность и был изгнан из Рима на остров Хиос, откуда вернулся после смерти своего царственного оппонента.
644
Греческий термин Ѳеотг)? в русской переводной богословской литератур «чаще передается словом «божество», чем «божественность», но мы считаем целесообразным в некоторых случаях использовать второе слово (особенно во множественном числе), дабы не создавать у читателя иллюзию персонификации «божеств», тем более что первое, «божество» (с заглавной буквы, когда речь идет о христианском Боге) в персонифицированном смысле употребляется нами также для передачи греческого то Ѳеіоѵ.