Однако не все члены противной партии были довольны достигнутым соглашением и желали, чтобы оно надолго оставалось в силе. Они принуждали императора пригласить и Паламу к обсуждению принятых решений, дабы он, придя, не устроил переполох как обойденный вниманием, подражая Эриде из аттического мифа, которая, как рассказывают, своим чудесным яблоком зажгла некогда в собрании богов пожар большого раздора и войны, поскольку не была позвана на общий пир по поводу свадьбы Фетиды[648]. В результате и Палама, будучи вызван из Дидимотихона, срочно прибывает в Визан-тий и — чтобы не перегружать повествование, я опущу промежуточные события — подобным же образом выступает на войну против меня или, точнее сказать, против догматов церкви. Когда же он, дыша гневом и великим тщеславием, вышел на арену, то я, как и при бывшем три дня назад разговоре [с патриархом], не имел рядом с собой никакого союзника, кроме одного лишь Бога, а он, помимо прочих, имел на своей стороне и самого императора как главную силу и моіущественней-шего союзника. То, что они и я говорили в качестве вступления, нет необходимости рассматривать в настоящей истории, и я решил, что стоит обойти это молчанием. Последующие же речи были таковы.
«Нет нужды, — сказал я, — в повторных дискуссиях и словопрениях, если решения [к которым мы пришли в результате] первой дискуссии остаются в силе. Если же они полностью отменены и брошены в потоки забвения, то и в таком случае мне не нужно никаких повторных обсуждений и доказательств. Ибо если то, что совсем недавно было решено императором и патриархом, теперь разорвано словно паутина, то как мы можем быть уверены и не сомневаться насчет будущих действий
Паламы в отношении того же самого, хотя бы даже он и сам пообещал нам соглашаться с тем, в чем мы [прежде] убедили вас? Ведь он и высотой сана значительно уступает вам, и вместе с тем часто и на многих примерах показал, что характеру его весьма недостает чести и совести».
На это Палама сказал: «Я также не нуждаюсь ни в каких других обсуждениях или судах, раз и навсегда получив от патриарха Иоанна и заседавших тогда с ним епископов письменные постановления, содержащие оправдание и подтверждение всего когда-либо мною сказанного».
На это мне пришлось сделать следующее возражение: «Если бы те постановления до конца имели подтверждение от того, кто их вынес, и не были бы вскоре сильно поколеблены и с корнем исторгнуты другими, более весомыми, документами и постановлениями, то это, возможно, и было бы для тебя, хотя и не для истины, вполне хорошим аргументом. Но, коль скоро сам их автор с большим, чем в первый раз, количеством епископов еще раз рассмотрел их, ясно увидел в тех постановлениях множество нелепостей и от всей души полностью опроверг их — письмо письмом и постановление постановлением, причем последние были тщательно продуманными и правомерными, а первые [являлись] абсолютно необдуманными и нисколько не правомерными, — а вместе с тем не преминул попросить прощения за свой промах у нас и равно у всех тех, кто не отступал от правого учения, то где справедливость в том, чтобы, проходя мимо света истины, добровольно прельщаться тьмой порока (какихс;)?»
«Но первые письма мне кажутся более обоснованными, чем позднейшие, — сказал император, взяв слово и выступив горячим сторонником оказавшегося в затруднительном положении Паламы. — Ибо если я, — говорит апостол, — снова созидаю, что разрушил, то сам себя делаю преступником[649]».
Ему я, не вдаваясь пока в другие возражения, ответил на сказанное следующими доводами:
«Если бы кто-нибудь, о император, захотел осудить его как преступника, который сам себя сокрушает, то он подал бы мне тем самым, скажу по справедливости, большую помощь, ибо вместе с более поздними постановлениями он одним махом отменяет и те предыдущие. И если бы встречный ветер лжи не подавлял некоторым образом истину, но источник справедливости[650], явственно присутствуя, предоставлял бы все необходимое языкам, готовым судить об этих предметах и упорядочивать их, то пусть бы избавившимися благодаря этому в короткое время от больших затруднений [судьями] был сегодня сформирован новый суд, чтобы судить о всевозможных и разнообразных с самого начала новшествах Паламы. Если же многообразный недуг забвения и неведения, властвующий над умами людей, часто на первых порах увлекает руководящую [действиями человека] мысль в пропасти заблуждения, а затем время и опыт обнажают содеянное [от всевозможных покровов] и проясняется сила истины, а облака лжи и заблуждения решительно разгоняются, то нет ничего невероятного и далекого от обычного порядка вещей в том, что и патриарха, прежде не знавшего истины — потому что точный смысл написанного [Паламой] был [от него изначально] сокрыт, — приходящее вместе с необходимым опытом знание, обнажающее со временем суть содеянного, исправило и научило, каких догматов и документов он должен придерживаться.
650
Аллюзия на Ис. 10:9 (в синодальном переводе, в отличии от Сеп-туагинты и славянской Библии, башня не упоминается).