Но много и постоянно скача верхом в этой битве и топча много тел упавших врагов, главнокомандующий Матфей не заметил, как его лошадь пала, и, оказавшись выброшен из седла на землю, продолжал пешим биться с нападавшими на него. Тогда развернулась с обеих сторон сильная борьба: враги рвались убить его, а ромеи весьма доблестно сопротивлялись и отдавали свои жизни за командующего, пока не была приведена лошадь, вскочив на которую, он [снова] со всей силой обрушился на врагов, рубя их, так что не осталось никого, кто бы сообщил в Азии о случившемся.
Это показалось ромеям добрым предзнаменованием и началом больших надежд. Ибо принять удар врагов раньше, чем он ожидался, и отразить его — гораздо большая доблесть, чем самому напасть на землю врагов и одержать победу. Тем, кто занимается подготовкой к походу по ту сторону границ, необходимо вооружаться с избытком и великолепно и заблаговременно предпринимать все меры, чтобы ни в чем не было недостатка, когда придется разбивать лагерь на чужой земле под открытым небом. И если им случится победить, то они заслужат лишь умеренную похвалу, а удивления не заслужат вовсе, поскольку ими не сделано ничего необыкновенного, но лишь то, чего от них и ожидали. А когда на сидящих дома неожиданно обрушивается огонь войны, то и то уже удивительно, если при этом они не потеряют жизнь. И если, доблестно и смело сражаясь при наличии маленькой и случайно оказавшейся под рукой армии, они смоіут отбить противника, то это уже достойно удивления. Если же им удастся еще и так обратить его в бегство, что, как говорится, не останется и ог-неносца (nvQtyÔQOv)[657], то это еще намного лучше прежних вариантов.
И пеший отряд персов постигла такая судьба, и он весь погиб. А за кавалерией император предпринял из Орестиады серьезную погоню с тысячами всадников, встретив их, беспорядочно возвращавшихся с грабежа. Три сотни столкнувшихся с ним он смело предал мечу, а те, кому случилось издали заметить битву, нашли спасение в рассеянном и беспорядочном бегстве без добычи.
Книга семнадцатая
1. В то время как император был занят этими вещами, случилось, что латиняне Галаты начали войну против Византия, хоть и не было никакой четкой и благовидной причины, которую бы они выдвинули. Возможно, они боялись увеличения флота византийцев и, как следствие, снижения собираемых ими торговых пошлин.
Ибо они, хотя изначально им было разрешено построить на этом месте[658] лишь несколько скромных домов, с течением времени незаметно прибрели великую славу и силу. И пока императоры — так уж получилось — ссорились друг с другом из-за власти, а дела ромеев вследствие этого пришли в полное расстройство и были очень плохи, они, тайно и коварно обольщая то тех, то этих и обещая военную помощь и множество оружия и солдат на суше и море, незаметно прибрали к рукам не только достаток византийцев и почти все их доходы от морской торговли, но и те разнообразные налоговые поступления, которые приносят казне всякого рода богатство, так что им из ежегодных налогов доставалось почти двести тысяч [номизм], а византийцам — едва тридцать, и то с большим трудом. Чванясь этим и изо дня в день насмехаясь над слабостью
византийцев, они понаставили двухэтажных и трехэтажных домов и, получив сверх того больше земли там, где она идет в гору, построили башни, которые были вне конкуренции по высоте, и одновременно окружили их стенами и часто расположенными один за другим широкими валами, да к тому же вырыли рвы с частоколами за ними и со всем, что затрудняет нападающим подступ.
Теперь же, когда император Кантакузин захотел восстановить флот, поскольку персидские войска совершали частые набеги, денно и нощно переправляясь из Азии во Фракию, и одновременно с этим весьма мудро снизил для всех прибывающих в гавань Византия морские [таможенные] пошлины, которые всегда были для латинян главным источником выгоды и делали их власть все больше и больше, у них развилось сильное подозрение и опасение, как бы ослабление их собственной власти и легкой прибыли, в случае если ромеи получат контроль над морем, не привело вскоре к усилению ромеев.