И хотя натиск был очень силен и казался неодолимым, византийцы защищались смело, сражаясь со внутренних стен и из наиболее высоких домов, и, попросту говоря, изнутри и снаружи, а также с зубцов, за которые зацеплялись мачты и лестницы латинян, так что это была героическая
борьба — врукопашную и лицом к лицу, — где никто не щадил своей жизни. Можно было видеть, как масса камней и стрел опускалась плотно, подобно снежной вьюге зимой[662][663], на фалангу латинян; как многие падали одни на других; как снова и снова, сменяя друг друга, солдаты шли [в бой] и выносились [с поля сражения] — мертвецы вместо живых, а живые вместо мертвецов; как упомянутые щиты и защитные панели часто разбивались византийцами и сокрушались как сосуды горшечникат. Тот из латинян, кто еще стоял [на ногах], выхватывая откуда-нибудь упавшего и оттаскивая немного [в сторону], тут же и сам, падая, нуждался в том, кто бы его оттащил; а кто уже хотел было тащить [другого] на палубу, падал, сраженный, лицом вниз на того, кого думал тащить. А кто и выстаивал в течение некоторого краткого времени, тот все равно ничто не достигал из того, к чему стремился и о чем так старался, однако не испытывал недостатка ни в чем из того, что легко приводит в Аид. Борьба принимала много видов и форм, и много с обеих сторон было [примеров] честолюбия и отваги. [Важно было] не кто спасется, а кто погибнет за доброе дело, положив больше всего врагов.
Когда день уже склонялся [к закату] и враги отчаялись, потому что потеряли почти всех тех отборных солдат с их мечами и щитами и всем, что служило им как защита и прикрытием, и боялись, как бы византийцы не вскочили на их корабль и не захватили бы его со всей командой, поранив большинство людей на триерах, они подняли якоря и со слезами на глазах отступили, но не тут же взяли курс на собственную гавань, а до захода солнца оставались на море, обряжая своих мертвецов и подбирая на борт раненых и заботясь о них. А вечером, когда людям в крепости было уже не так легко сразу заметить потери, прийти от этого в беспокойство и своим безумным криком смутить оставшихся в крепости мужчин и поселить страх в их душах, они высадились на сушу вне своих пределов и там погребли мертвецов, а затем уже неторопливо вошли в свою гавань. Отныне души их были скованы сильным страхом, и они больше всего желали и чаяли прекращения борьбы.
Когда же они, наконец, поняли, что обманулись в своих ожиданиях, то послали к императору делегацию, чтобы вести переговоры о мире, но в то же время собрали союзническое войско из собственных людей, а также находившихся повсюду друзей и родственников. Не преуспев в достижении мира, они стали готовиться к более длинной войне, подсчитывая и снося в одно место свои богатства. Однако они не думали отказываться и от привычных надменных речей.
4. В самой середине осени прибыл в Византий император, приведя с собой сухопутную армию и одновременно приказав привезти дерево для судостроения, которое было уже частично заготовлено в горах, а частично еще заготавливалось. И все множество корабелов и плотников собралось на верфи близ константинопольского ипподрома. Ибо византийцы наконец-то поняли, что было опрометчиво строить корабли вне стен города. Угроза [повторения] предыдущего несчастья сделала их в дальнейшем разумнее в отношении того, что касается исправления содеянного.
На следующий день император, созвав народное собрание византийцев, напомнил им следующее:
«В настоящих ваших бедствиях виноваты, несомненно, вы сами и никто другой. Вспомните, как все вы, собравшись здесь в прошлом году, обещали приносить из дому деньги и оружие, поскольку императорской казны не хватало для строительства и снаряжения военного флота, чтобы нам быть желанными для наших друзей и страшными для врагов. Затем вы все пошли домой, и никто не заботился ни о чем из того, что вы обещали делать для вашего же собственного блага, но словно какой-то ветерок внезапно развеял ваши слова по темным воздушным недрам. Так вот теперь, имея перед глазами то, к чему привела нас тогдашняя беззаботность, подумайте, что должно делать сейчас, когда беды стоят на волосок от нас и неотвратимо и мучительно нависают над нашими головами.
Вы ведь видите, что в приморских городах, и особенно в этой царице всех городов, дела обстоят таким образом, что, если кто-либо из врагов лишает нас господства на море, то это угрожает и самому выживанию, если кто, конечно, не захочет променять свободную жизнь на злополучную и лишиться денег и домов, и даже жен и детей. Ибо последует одно из двух: придется лишиться либо головы, либо — оставшись в живых — тех вещей, и самому себе день и ночь смешивать чашу разнообразной горечи. Так что давайте, не стесняйтесь разъяснить мне ваше отношение, чтобы и я знал, осознали ли вы вашу прежнюю беззаботность. Приведу вам аналогию: как всякому пастуху не неизвестно, что если овцы не желают следовать за ним, а оказывают сопротивление и хотят идти в противоположную сторону, то они скоро погибнут, натолкнувшись на крутые утесы, ущелья и волков; так и цари и вожди мужей [знают, что] если граждане не единодушны с ними, но настроены противоположно и на противодействие, то они будут, пожалуй, недалеко от погибели и крайних бедствий».