Услышав это своими ушами, византийцы уже не дали императору говорить дальше, но все встали и единогласно отклонили мир с латинянами, а себя осудили за прежнюю беспечность и дали обещания добровольно вносить излишки в качестве вклада в общее дело, а если понадобится, то и самих детей своих обменивать на деньги ради пользы обществу. И после этого все разошлись по домам. Отныне все выказывали большую щедрость в том, что касалось сбора средств на вооружение, и горячий энтузиазм в деле сооружения судов и камнеметных машин, больших и малых, и наемного войска, достаточного для формирования как морских сил, так и пеших фаланг. И поскольку не было достаточно денег на расходы, то [недостающее] взималось с византийцев: кое-что — от людей, плативших добровольно, а большая часть — с тех, кто этого сильно не желал. Были также отправлены люди, чтобы собирать деньги с фракийских городов и деревень на эти общие и неотложные нужды.
Латиняне, видя, что некоторые из грузовых судов, стоявших в их гавани в качестве передового укрепления, были разбиты византийскими камнеметными машинами и потонули, спешно увели их все оттуда насколько возможно дальше, так что стены в гавани остались полностью лишены защиты и прикрытия. Поэтому они отправили послов в Геную и на Родос, чтобы те привели оттуда либо [военную] помощь, либо посредников для мирных переговоров.
Генуя, озабоченная внутренними беспорядками и борьбой со своими соседями, отказалась посылать помощь. А родосцы сразу же послали одну триеру с посланниками, которые должны были вести переговоры о мире. Когда же те прибыли, то много говорили и много слышали, но не достигли ничего из того, о чем старались, поскольку [латиняне] не хотели обещать ни возврата занятой в ходе войны территории, лежащей вне их прежних границ, ни возмещения прочих причиненных ими убытков. Поэтому они и уехали назад на Родос, ничего не добившись, кроме того, что латиняне Галаты погрузили на борт родосской триеры много драгоценных предметов и денег и отправили с ними на Родос из страха перед будущим. Были и такие, кто отослал женщин и детей из-за неясного будущего.
Когда же триеры, строившиеся императором в Византии и в других местах были закончены — девять больших триер и еще больше диер и монер, — то и многие из византийских богачей из честолюбия расщедрились на это дело и за свой счет соорудили военные ладьи и челны и вооружили их. Были также вызваны и находившиеся в других подвластных городах [корабли]. Некоторые из них, улучив благоприятный момент, ночью прибыли в гавань Византия, с трудом проскользнув мимо латинских триер, которые, постоянно патрулируя и наблюдая издали гавань, препятствовали входу в нее кораблей. В эту зимнюю пору они оставались ночевать под открытым небом, потому что командиры триер заставляли моряков ужинать, завтракать и спать на борту. В результате получилось, что хотя византийцы и были осаждены с моря латинянами, но и латиняне, в свою очередь, были осаждены с суши ромеями, и одна сторона оказалась блокирована другой, и наоборот.
5. В самом начале весны[664], когда дикие ветры прекратили свои зимние завывания, на море распространилось великое спокойствие, а у византийцев все работы на суше и море были завершены и ни в чем из потребного для борьбы не было недостатка, триеры с обеих сторон стали готовиться к выходу. Я имею в виду — с верфей внутри Византия и с той вышеупомянутой якорной стоянки, где в самом начале войны навархи были вынуждены экспромтом искать прибежища, то есть при устье реки, где кончается вершина морского рога. Итак, корабли из Византия вышли около наступления сумерек и нуждались в некотором времени для маленького упражнения, чтобы сперва посоревноваться друг с другом и приобрести опыт гребли. Ибо не все [члены их команд] были знакомы с морем и веслами, но большинство из них пахло как лесорубы и пахари. А другие, пройдя немного вперед — не в боевом строю и порядке, а по большей части беспорядочно, — переставали грести или гребли неравномерно, так что отклонялись от прямого курса.