А когда наступила ночь и корабли уже стояли на якоре у берега напротив восточной стены Византия, на них случился в результате дующих с суши ветров переполох, и они на короткое время пришли в полное замешательство. А около второй стражи ночи к ним со всей поспешностью пришла посланная недавно на разведку быстроходная триера, принесшая известие, что огромный латинский корабль на всех парусах идет от Геллеспонта. Тогда навархи при помощи горна подали ободряющий сигнал морякам и морским пехотинцам, чтобы одни взялись за весла, а другие — за оружие. Спешно отплыв, они быстро окружили корабль и приказали убрать паруса. Латиняне сперва не послушались и начали было сражаться. Но когда стрелы полетели в них во множестве со всех сторон, и гоплиты, вскочив на борт, стали убивать их, они поневоле сдались и, подняв руки, молили о пощаде. Но мольбы им нисколько не помогли, ибо некие моряки с триеры уже подожгли корабль и сожгли всех бывших в нем, и огонь полыхал над морем до поздней ночи.
В то время как они были заняты этим, латиняне совещались между собой, будучи охвачены бурей помыслов и видя крайнюю опасность, стоящую у них прямо перед глазами. И хотя все, за исключением наварха, судили, что будет безопаснее, оставив море, охранять крепость, потому что по причине малолюдства они не могли распыляться на две битвы, сухопутную и морскую — ведь тогда они скорее потерпят поражение в обеих, чем выиграют хотя бы одну, — он один с твердой и мужественной решимостью противостал общему мнению. Он сказал, что рассмотрел и подметил совершенную неопытность ромейского флота, действовавшего вчера отнюдь не по правилам стратегии, а поэтому не чужд добрых надежд. Так что надлежит, — говорил он, — большую часть или лучше все их силы бросить на море, и направить туда если не все, то, по крайней мере, основные усилия.
Поэтому, укомплектовав девять больших триер и много мо-нер отборными морскими пехотинцами, поставив над ними лучших триерархов и немного выдвинувшись из гавани, он построил их в боевом порядке и стал ожидать подхода византийцев, задумав сделать одно из двух: либо, если увидит, что они наступают по всем правилами стратегии, дать задний ход и, спрыгнув с кораблей, укрыться в находящейся поблизости крепости; либо, если это будет не так, сойтись с врагами в бою.
6. Когда же с наступлением дня с моря подул несущий с собой туман ветер и отнял у византийцев их мужество, наварх латинян исполнился еще большей уверенности. Однако тут подошли пешие фаланги ромеев со многими двереобразными щитами и всевозможным хворостом, который дает обильную пищу огню. Показался также и флот, огибающий уже северную оконечность Византия, где построены две башни из красиво подогнанных тесаных белых камней и стоит храм мученика Димитрия. Однако обход вокруг мыса показался им трудным, потому что на море там всегда бывает качка и как бы лабиринт [течений], похожий на тот, о котором говорится в песнях эллинов про Сциллу и Харибду, которые, по их словам, находятся между итальянским Регием и сицилийской Мессиной. Самой же большой их ошибкой тогда было то, что в трюмах их кораблей не было достаточно песка, который всегда обеспечивает устойчивость ходящим по морю судам и является лучшим фундаментом плавания.
Триерархам надо было поставить корабли в один фронт, развернув их носом в сторону вражеских кораблей, чтобы те с одного лишь первого взгляда уже пришли в ужас, но им не хватило соответствующих знаний, так что [их триеры] показывались постепенно, огибая мыс одна за одной. Первым показался флагманский корабль, шедший неспешно и вынужденный плыть очень близко к берегу, за ним по пятам шел второй и так далее. Все они держались близко друг ко друіу, нос к корме, образуя как бы некую вытянутую в длину цепь, и так поочередно шли один за другим, пока не приплыли к берегу, лежащему прямо напротив крепости латинян, и стали на расстоянии менее полуплетра[665] от берега. Если бы, оказавшись там, они встали носом к латинянам и ждали бы часа атаки, все бы, я думаю, было в порядке. Или, еще лучше, если бы они не прекратили плыть вдоль берега, но так бы и шли до самого конца пролива, где, как мы уже говорили, стояли другие [триеры], и оттуда уже вернулись бы вместе с другими и выстроились бы против врага. И так тоже, я думаю, было бы хорошо. Теперь же, однако, бес внушил им другую мысль вместе со страхом, и удача внезапно перешла на другую сторону и переменила результат хвастовства и угроз на полностью противоположный.
Им надлежало бороться, согласно их обещаниям, героически, а они оробели и, хотя никто еще не предпринимал ничего против них, меч не был обнажен и стрела издалека не летела в них, все побежали: по двое и по трое они внезапно стали прыгать с палуб в море без всякого порядка. Одни, умевшие плавать, скидывали доспехи и таким образом с трудом достигали берега, а большинство потонуло под тяжестью доспехов. И можно было видеть жалкое зрелище, как эти страшные и гордые гоплиты трепыхались на глубине подобно рыбам и ракам и, крепко цепляясь друг за друга, не могли выплыть, но были назначены судьбой на следующий день дать пир рыбам, предложив им себя в качестве угощения. Так беззаконное поведение делает смелых трусами и восстание против Бога сводит героический образ мыслей к несчастной шутке.
665
Анталкид (греч. АѵтаЛкіба?; ум. в 367 г. до н. э.) — спартанский военный деятель и дипломат, заключивший в 393–392 г. до н. э. военный союз с персами, признав персидские претензии на греческие города в Малой Азии. Но выражение «анталкидов мир» (греч. ÂVTaÀKiôeioç eiçt^vr|) относится к соглашению, заключенному в 387 г. до н. э. по результатам успешно проведенной Анталкидом в качестве командующего союзническим флотом морской операции неподалеку от Геллеспонта; по этому соглашению потерпевшие поражение Афины шли на крайне большие уступки персам. Позорным этот мир был, главным образом, потому, что единоплеменники греков в Малой Азии были безоговорочно подчинены варварам. Аналогичным образом и теперь послы признавали власть ромеев над генуэзцами Галаты.