Затем, когда другими были предложены выборы того, кто бы стал его преемником на [патриаршем] престоле, у приверженцев Паламы было сильное и пламенное стремление, чтобы не был выдвинут ни один [кандидат], который бы не был пьяница и бийца311 и столь же непричастен всякого образования, сколь те, кто, возвращаясь в поздний час от лопаты и мотыги, несет домой раздражение и зверский нрав. Тогда бы им впоследствии легко было сделать его наихудшим из гонителей для тех, кто предпочитает хранить истинную веру и всячески старается избегать [церковного] общения с Паламой (xrjç той
ПаЛаца koivcovuxç). Итак, в то время как одни предлагали одних, а другие — других, они убедили [императора] вызвать с Афона одного из друзей Паламы, именем Каллиста312, которому по неразумию и глупости случилось более всех расположить свою природу к грубости, так что он абсолютно соответствовал цели и стремлениям пригласивших его.
Но прежде, чем он прибыл, императору и императрице пришло в голову, часто принимая меня наедине, окружить всяческой лестью, обещаниями денег и щедрыми предложениями иных житейских благ и почестей, к каким стремятся тщеславные души, попытаться убедить меня и привести к тому, что им было желательно. Что-то из этого было уже мне предоставлено, другое должно было последовать. Они полагали, что через одного меня сразу привлекут на свою сторону всех прочих противников кощунственно провозглашаемых Паламой новых и странных догматов, кем бы они ни были и где бы ни жили. Но все сокровища их надежд обратились в уголья. Ибо отсутствие недостатка в необходимом и выбор истины побуждали меня смотреть на их речи как на вздорные.
Что же более всего укрепляло в них благонадежное расположение духа и примешивало к надеждам определенное удовольствие, так это патриарший сан, который они обещали дать мне немедленно, поскольку к этому сильно подталкивала необходимость, и обстоятельства времени требовали кого-то, кто бы безотлагательно возглавил [церковь]. Однако, они услышали от меня ровно противоположное.
Во-первых, я в довольно мягкой форме высказал им порицание насчет их посулов [и спросил], как они решаются [снова] обсуждать то же самое, о чем неоднократно говорили и всякий раз без успеха, так что они могли бы уже точно понять, [667][668] что такие вещи для меня ничем не отличаются от праха и грязи, и в особенности теперь, когда [взамен] требуется отречение от веры. Ибо как пользоваться счастьем посреди дурных [людей] — самое большое несчастье, так быть посреди дурных [людей] бесславным — величайшее счастье.
Затем я сказал, что им как царям не следует произвольно отставлять в сторону должную законность и изгонять ее из священной ограды церкви Божией таким манером, когда никакая осторожность или страх наказания не вмешивается и не устраняет бесчинство власти, но, скорее, со всей готовностью врачевать и одновременно карать беззаконные колебания и уклонения, если только им вообще угодно быть благочестивыми. Ибо первое достойно многих слез и того, что память о них потомков будет всецело сопряжена с ненавистью и поношением — я уже не говорю о том хорошо известном вечном огне, который угрожает живущим таким образом, — а второе приводит к похвальным речам как от ныне живущих, так и от будущих благочестивых людей и вместе с тем к беспримесной радости души, которая, как мы слышим, даруется на нескончаемые века.
Таким образом, потеряв надежду на меня, [император] как только увидел вышеупомянутого [Каллиста], прибывшего уже с Афонской горы, сразу же поставил его в патриархи, хотя епископы дотоле благополучной области не очень-то желали этого. Единственная причина, по которой он так поторопился с его избранием, заключалась в том, что этот человек лучше всего подходил для [осуществления] гонения и был орудием для бесчеловечных и зверских наказаний, превосходящим в своей бесчеловечности всех палачей. Ибо, будучи чужд всякого понятия о культуре, он охотно устремлялся к тому, чтобы наказывать и подло оскорблять, а вдобавок бить рукой и посохом в безудержной ярости и с непристойными словами, весьма неподходящими к сану, которым он был облечен, и не получил пользы ни от какой горы, ни от какого духовного сообщества, коих питомцем он был.