И не только это, но вместо того чтобы жалеть тех, кого он преследовал и наказывал, когда они умирали от голода, жажды и всяческого злострадания, он еще приказывал бросать их без погребения. А другим преступлением, за которое полагалось то же самое наказание, были [в его глазах] действия тех, кто, будучи подвигнут тождественностью [человеческой] природы, предавал их земле. Вот до какой степени усилились тогда гонения на православие. Ревнующие о том, чтобы оставаться в пределах отеческих законоположений, безжалостно изгонялись из их домов, городов и святилищ, арестовывались и запросто отводились в тюрьмы. А другим, которые из страха перед непереносимыми страданиями скрывали свое правоверие под пестрой маскировкой кажущейся общительности[669] (r|6ouç öfjBev короткой), объявлялись угрозы, которые были даже хуже реальных дел.
Это было подходящим средством для императора, желавшего скрыть собственное мнение. Потому что есть два способа, которыми большинство правителей пользуется по отношению к тем, кого они хотят склонить на свою сторону, и один из них, несущий в себе признаки милосердия, он оставил себе — я имею в виду убеждение, — а другой, исполненный жестокости, предоставил патриарху и людям Паламы, как парус корабля [подставляют] ветрам. Пытаясь скрыть свою роль от большинства [народа], император ни сам совершенно не принимал участия в этих делах, ни официальными указами не подавал к ним повода. Но тем, что он не противостоял делающим это, он напрямую даровал им как бы неписанный закон, [позволяющий] делать это безбоязненно, подобно тому как нуждающиеся в овощах подводят к ним сверху воду из потаенного [источника]. Ибо он говорил, что когда-желание властителя и требование вызванных случаем действий согласуются между собой и обстоятельства складываются благоприятно для воли властителя, тогда и властителю должно плыть по течению; когда же дела принимают одно направление, а воля правителя — другое, тогда ему должно обходить препятствия и сообразоваться скорее с требованиями властительной воли, чем с обычными нормами права. Ибо первое есть признак владычества, а второе — рабского состояния. И для того, кому дан скипетр власти, добровольно рабствовать было бы абсурдно. Вот почему он мало обращал внимания на остальных и делал все, что было по его и Паламы желанию. Ибо у него и сторонников Паламы желание было одно [и то же].
Тем не менее, испугавшись поношений, которые открыто разносились по площадям большинством народа, обвинявшего его в тирании и насилии в отношении веры, он счел, что будет лучше по прошествии некоторого времени созвать собор при посредстве епископов Фракии и явно доказать, что в новых учениях Паламы нет ничего постыдного, чтобы, если поношения за эти преступления изольются и распространяться на многих, либо никто не поверил бы в вероучительное новшество; либо, по крайней мере, это причинило бы ему меньше неприятностей, потому что все [обличительные] речи не обращались бы все время против него одного, но уже распределились бы на многих. Однако это огорчило Паламу, который меньше всего хотел, чтобы обличения его злобы получили свободу выражения, но желал с помощью интриг и тихой клеветы тайно осуществлять различные виды преследований одних другими, а особенно власть имущими. Поэтому под разными предлогами он сбегал все время в разные места: то на Лемнос, то оттуда в Фессалонику, о чем подробнее будет сказано в дальнейшем. А теперь я вернусь назад.
Не прошло еще полных трех месяцев после хиротонии патриарха, как большинство епископов разорвало общение с ним, под присягой обвиняя его в том, что он точно был мес-салианином и одним из тех, кто не за много лет до того был на Афоне явно изобличен [в этой ереси], о чем и мы где-то выше говорили в настоящей истории. А поскольку и он, отбиваясь, приводил под присягой встречные обвинения против каждого из них — вменяя одному гробокопательство, другому блуд, третьему ересь богомилов, четвертому то, что он дает священный сан за деньги и продает его самым скверным людям, и так далее — и на долгое время случился раскол, то император вмешался и убедил их пренебречь обвинениями в адрес друг друга, тайно отказавшись от письменных жалоб и оскорблений, которые они открыто выдвигали друг против друга, чтобы еще и это не было дополнением к выдвинутым нами против них обвинениям, относящимся к вопросам веры. Когда они таким образом худо и позорно договорились друг с другом о худых вещах и сошлись вместе, они день ото дня строили против нас все новые и новые козни.