Когда мы шли отсюда, многие мужчины и женщины выскакивали из домов и напутствовали нас добрыми словами. Были и такие, кто, отбросив всякий страх, смело следовали за нами, плотно окружая нас со всех сторон по двое, по трое, а кое-где и целой толпой, и все больше и больше увеличивали наше число, так что это было похоже на некую большую реку, спускающуюся с высочайшей горы, которая не столь велика прямо от источника, но, придя вниз и соединив свое течение с другими ручьями и потоками, настолько возрастает, что становится зачастую даже судоходной. Столь очевидным было для всех без исключения — для юных и старых, для мужчин и женщин — зло губительного (гахАацѵаюи) учения [Паламы].
6. Едва настал второй час дня[711], как мы прибыли во дворец, и некоторые из алебардщиков и жезлоносцев (тсоѵ 7іеЛе-киф0(эсоѵ каі Qaß&ouxcov)[712], обычно находящихся во внутренних покоях императора, увидев нас издалека, спешно подошли к нам, преграждая проход и приказывая хранить спокойствие, ожидая его у дверей, поскольку император как раз был занят неким заботливым угождением этим назореям[713] и новым дог-матистам — епископам, священникам и, проще говоря, всей этой компании. Угождение это заключалось не в небесном нектаре и амброзии — иначе бы и они были тоже какими-то бесплотными[714] и назывались бы бессмертными, — а в пиршестве, роскошной трапезе, ароматных винах и, так сказать, соревнованиях в пьянстве. Прежде чем солнечные лучи показались над горизонтом, все уже было императором приготовлено и приправлено с большой тщательностью и в изобилии, как и подобало для услаждения этих обжирающихся святых, дабы им, восприняв отсюда привычное, как кажется, для них очищение разумной силы души и сделав ее таким образом более восприимчивой к божественным видениям, дерзновеннее и бесстрашнее, «как бы по-царски, вершить суд» (wç àno ело]TiTQou, Ѳерютеиеіѵ)[715] над нами и изгонять нас, однодневок (ècfiripÉQoiç)[716], отнюдь не умеющих вещать от чрева[717], но склонившихся над одними лишь отеческими книгами, как бы пригвожденных к ним и словно стальными цепями прикованных к [вычитанным] из них догматическим законам.
Такой вот оборот получили дела, и мы разбрелись в разные стороны по этому дворцовому двору — кто парами, а кто десятками — и спокойно прохаживались туда-сюда (neQimxxtp èxQCi)p£0a), как некогда сократики в Академии[718], с тем лишь отличием, что у нас на устах были божественные догматы церкви. Были и такие, которые как попало сидели — не на реках Вавилонских, угнанные в плен в Ассирию, далеко от отечества, но, так сказать, на земле чужой[719], поскольку нас хотели принудить принять чуждые догматы и склониться перед ними. Итак, ожидая его[720], мы провели там значительную часть дня снаружи, под открытым небом, палимые солнцем и сильнейшим жаром раскаленного летнего воздуха, в то время как внутри [дворца] те созерцательные мужи пировали таинственнейшим образом.
Когда солнце стало ровно в зените, они перешли в пиршественный зал (tqlkAlvov), построенный некогда императором Алексеем [I Комниным], где были поставлены сидения и собрались епископы и священники вместе с императором, чтобы сообща обсудить, прежде чем мы войдем, как им легче осуществить в настоящий момент давно и многократно обдуманные и составленные козни против нас и как скрыть от присутствующих слушателей, что это было сделано и разыграно благодаря многолетнему коварству. Наконец, позванные при-дверниками, вошли и мы.
Император сразу же воздал лежащему наготове Евангелию краткое поклонение — из-за нас, поскольку мы много раз требовали, чтобы были представлены Акты божественного и вселенского Шестого собора, согласно внесенному в них распоряжению тогдашнего императора[721], и чтобы теперь, в нашем случае, были принесены клятвы [на Евангелии], — а затем сел сам и велел садиться нам и всем остальным.
711
Не совсем понятно, о ком здесь речь: LSJ дает для тіеЛекифорск; значение «ап ахе-Ьеагег» (носитель топора или секиры), но в Риме так назывался и высший сановник, перед которым несли ликторские топоры; а paß&oüxog (жезлоносец) — это был в Риме собственно ликтор. Однако, судя по постоянному пребыванию во внутренних покоях императора, речь скорее идет о страже, нежели о высших сановниках. Поэтому мы и перевели первых просто «алебардщиками», а вторых, соответственно, «жезлоносцами».
713
В оригинале — «бескровными» (àvaîpoveç), но этот эпитет античными авторами также прилагался к богам в том же значении, в каком мы сейчас говорим «бесплотные», «бестелесные».
715
Григора иронизирует над учением паламитов об обожении, согласно которому те, якобы, считают себя, приобщившимися Фаворскому свету, нетварными и вечными, в отличие от простых смертных — своих оппонентов.
717
Григора здесь смешивает различные философские направления. Платоновская Академия не считалась сократической школой, и прохаживаясь занимались не в ней, а в Лицее Аристотеля, отчего его ученики и получили название перипатетиков.
720
Константин IV Погонат (греч. Кол/сттаѵтгѵек; Д’, лат. Flavius Соп-stantinus ГѴ Pogonatus; 652–685) — византийский император с 668 по 685 г., старший сын Константа И. При нем в 680 г. был созван Шестой вселенский (3-й Константинопольский) собор. Григора здесь имеет в виду его распоряжение в начале собора принести и прочитать Акты предыдущих Вселенских соборов (см.: Деяния Вселенских Соборов, изданныя в русском переводе при Казанской Духовной Академии (Казань, 1908), т. 6, с. 23).