Начав говорить, он примешивал к своим словам какие-то отрывочные и загадочные клятвы, призывая погибель на себя и своих детей, если он примет какую-либо сторону [в этом споре]. Но слова его, как это стало очевидно из его действий, были двуличными. Да и как иначе, когда он с самого начала был единодушен с Паламой и деннонощное общение с ним считал более важным, чем насущные государственные дела, к тому же плел и готовил нам сети, а со мной словесно боролся наедине и публично сильнее, можно сказать, чем сам Палама? Так что, если он имел в виду только нашу партию, сторону которой он обещал не принимать, то он, конечно, клялся искренне, но все же приготовил себе погибель души, прямо следуя примеру древнего Ирода, который сделал клятву оправданием пророкоубийственного злодеяния[722]. Если, однако, смысл клятв был таков, что он не будет склоняться ни на одну из сторон, а будет одинаково взвешенно относиться к обеим, то он впоследствии отнюдь не соблюл того, в чем клялся, как он показал самими своими действиями, когда барыжничал законностью на виду у стольких людей. Теперь ему никогда не избежать попреков в клятвопреступлении, поскольку он добровольно сам себя сделал клятвопреступником.
Ибо, считая поражение Паламы своим собственным и затем неожиданно увидев, что тот терпит сокрушительное поражение от наших слов, он развернулся на полпути и, сбросив лисью шкуру и тут же переодевшись в медвежью[723], стал совершенно другим. Он уже не мог более сдерживаться, но кричал и угрожал [нам карами], если мы не замолчим, не мог терпеть нас в своем доме, когда мы хотели говорить, а он не был готов слушать. Он словно забыл, что сам же и давал те клятвы, и нисколько не стыдился ни [смущенной им] совести собравшейся толпы, ни суждения тех, кем он был уличен во лжи и несправедливости. Кем он был — он не был, а кем не был — был: вместо императора — подлинным тираном, вместо судьи — нашим обвинителем и неприкрытым гонителем. Таким образом, этот несчастный, будучи оставлен десницей Божией, вышел из себя и благодаря своему поведению, словам и мальчишескому нраву сделался для видевших его очевидным посмешищем.
7. Но поскольку многие, от всей души любящие слушать и исследовать исторические повествования, не позволяют нам идти дальше, прежде чем мы не предложим более подробный рассказ о сказанном и сделанном там, [дающий] хороший пример мужественного противостояния, могущий укрепить тех, кому, когда время потребует, придется бороться за божественные догматы, то я хочу, пренебрегши своими головными болями ради желания любящих добродетель мужей, сказать то, что можно сказать в моем положении. Ибо если даже здоровым не удастся, собрав [все факты] воедино, рассказать обо всем сразу, то тем менее возможно рассказать все шаг за шагом человеку, изнуренному возрастом, столь тяжкими головными болями и печалями по поводу догматического новшества. Когда я был здоров, силен и в расцвете способностей, [еще] не настало настоящее время [в которое все это случилось], а в нынешнее время я уже не в том состоянии.
И, если это не покажется некоторым чрезмерной гордостью с моей стороны, [скажу, что] истинное положение вещей можно рассмотреть и на примере той борьбы, которую я выдержал, когда впервые прибыл из Калабрии и затеял со мною спор оный Варлаам, с великой надменностью восставший против общей мудрости ромеев. Внезапно лишившись кедров той мудрости, словно сосна или кипарис[724], когда тяжелая рука дровосека лишает их кроны, он впервые тогда почувствовал, что зря называется мудрым. Предав все это письму, я оставил [будущему] времени памятник его позора[725]. Уж не говорю о тех трудах, что я подъял, излагая письменно историю текущих событий в постоянное [о них памятование], и о тех, которых требовали от меня полемические и обличительные сочинения, когда то тут, то там возникали всевозможные враги истины, а также и о явленных мною при изъяснении загадочных изречений древних.
Такими трудами зубы все истощающего времени, постепенно и мало-помалу подбираясь [к человеку], подъедают [его] и подрывают[726] телесное здоровье. Заодно с ними действует и природа, которая [сперва как бы] ссужает [телу] гармоничность, а потом [вдруг] появляется, словно некий сборщик податей, и сама энергично и с силой требует [вернуть] заём, то угашая блеск глаз, то грозя нарушением соединительной связи рук и коленей — причем именно тогда, когда более всего необходимо и свои способности иметь в самом цветущем состоянии, — и к тому же, если бы имелось для этого какое-нибудь средство, еще и извне стремиться приобрести дополнительную силу.
722
Аллюзия на Zenobius Sophista, Epitome collectionum, Centuria I, 93. Зенобий приводит пословицу: «Если львиной шкуры не хватает, прибавь лисью», — и трактует ее: «Если не можешь навредить [врагу] силой, воспользуйся хитростью». Переиначивая поговорку, Григора хочет сказать, что Кантакузин от хитрости перешел к прямому насилию.
725
В оригинале стоит блорОлтоиспѵ, но глагол рилтсо («мыть») ни у кого более из греческих авторов не встречается с приставкой і>ло-. Вряд ли Григора сознательно употребляет его в значении «подмывать» (как по-русски мы говорим: «вода подмыла берег»), когда речь идет о зубах. Поэтому мы предлагаем читать здесь: блорОттоостіѵ («подрывают»),
726
Гомер, Илиада, 9.529. Куреты (греч. коирцтес) — полумифическое древнее племя, первое население Акарнании и Этолии. В оригинале здесь игра слов: «вспомогательные куреты» — KouçfjTéç ètukouqoi.