Ибо уже не вспомогательные «куреты и стойкие этолийцы»[727][728][729] ведут против меня, старика, новую войну, повышающую градус соперничества вплоть до кровопролития, но восстали на меня драконы из бездны и сильные взыскали душу мою*7*, протягивая [ко мне] в безлунной темноте убийственные руки и стараясь нанести бескровные раны, что доставляет мне еще более тяжкие муки. А когда и я одерживаю над ними бескровные победы, то многим из внешних наблюдателей случается выносить суждение, которое остается неясным и легко может быть истолковано в дурную сторону моими гонителями. Ведь не умеющим выстраивать слова на суде*74, всякий вздор кажется таинством веры и догматов, а те, кому принадлежит это умение, в стесненных обстоятельствах, бывает, изменяют свою позицию.
Однако я все же попытаюсь в меру своих сил исполнить, как уже было сказано, просьбу тех боголюбивых мужей, поручая руководство своим языком упованию на Бога, ради Которого мы преодолеваем это подвижническое поприще[730].
Впрочем, я полагаю, что никто из читателей не поспешит порицать меня за то, что я на протяжении почти всей истории, покрывая завесой молчания все преступления императора, которые он совершил, следуя своей натуре и произволению, по большей части удостаивал его похвал — как по дружбе, так и ради того, чтобы иметь его сотрудником и помощником в борьбе за православие, поскольку он царь и в его руках все необходимое для победы, ибо у него власть, — а теперь, вопреки сделанному выбору, нисколько не стесняюсь делать его жертвой разоблачений. Ведь, во-первых, из уважения перед присутствовавшими на слушании и при моей борьбе[731] — а это более четырехсот мужей, благородных и незнатный вперемешку, а также императрицы[732] и другие самые родовитые женщины, которых молва побудила прийти, — я должен говорить правду, чтобы мне самому не сделаться очевидным виновником немалого презрения [с их стороны] и не тянуть добровольно на себя сеть [их] насмешек. Во-вторых же, среди всего прочего, если некто, уступая дружбе, окажется затем где-то в чем-то солгавшим, то, я полагаю, ему простят это те, кто и сам попадал в похожее положение и искушение. А когда опасности подвергается Бог, то всякий, кто захочет каким бы то ни было образом укрыться, найдет, что языки всех сами собой изостряются к его поруганию. И я очень бы удивился, если бы даже самый приличный во всех прочих отношениях человек, кем бы он ни был — если он в этой ситуации не захочет быть словоохотлив и всячески осуждать такого, а поскупится на всевозможные поношения, — не погрузился в пучину стыда, постоянно имея при себе тяжелый груз[733]нечистой] совести.
Итак, поскольку такие горы бедствий обрушились бы на меня, если бы я в этой ситуации захотел лгать, то мне крайне необходимо, пренебрегши всем остальным и взирая на одного лишь Бога, говорить правду. Впрочем, также не удивительно, йто посреди текучих и постоянно меняющихся обстоятельств, которые делают плавание неопределенным, один и тот же человек то пожинает удачу, то неожиданно подвергается судьбе терпящих крушение. А раз так, то было бы несправедливо винить меня за то, что, более всего заботясь в этой книге о правде, я одних и тех же лиц то возвеличиваю похвалами — там, где это не повредит моим слушателям, — то делаю ровно противоположное.
И вот что еще нужно здесь прибавить к сказанному. Я считаю, что никто не вправе осуждать меня за то, что я, когда Бог и истинные догматы отцов были оказались под угрозой, говорил с императором на равных, раз и навсегда отбросив всякую лесть, не желая ни погружать перо моей мысли в чернила какой-либо трусости и нерешительности, ни сколько-нибудь сбавлять тонус [борьбы] до самого конца [моей жизни]. Я никогда не буду стесняться называть злосчастным того, кто ставит божественное на второе место после сонных мечтаний [настоящей] жизни и ни престолов правосудия (xrjç 6lkt|ç 0qovouç)[734] не стыдится, ни небесного грома Божия не страшится. Ибо в борьбе за Бога и божественные догматы надо признавать одного Его царем, а всех прочих — в равной степени рабами: вместе богатых и бедных, императоров и простых граждан, и всех, кому выпало так или иначе принимать участие в этом собрании.
378
8. День, в который император решил созвать нас на то, что он называл собором, был 27 мая[735]. Начав издалека, он стал обстоятельно рассуждать о том, что для дьявола важнее всего всегда вести войну против людей, поскольку он получил как бы некую славную долю, с тех пор как, схватившись с праотцом, одержал победу, и что поэтому Бог захотел принять на Себя человеческую природу, чтобы через нее показать нам правильные пути, благодаря которым всем желающим было бы легче отбросить противника. Затем [он сказал о том] как и дьявол, также избрав другой путь, ввел идолослужение и вместе с ним разные ереси против церкви Божией и ее догматов; как созванные впоследствии святые и божественные соборы лечили эти болезни церкви; и, наконец, о том, как и в наше время дьявол на пшубление нашего мира (eîçr|VT]ç) привел устремившегося [на нас] из Калабрии латиномудрствующего Варлаама, мужа хоть и ученого, но спорливого и укорененного в страсти тщеславия, который, после того как впервые столкнулся с другими[736]учеными] и, состязаясь в учености, проиграл соревнование и нехотя признал победу тех, у кого он думал заслужить большой почет, предпринял вторую попытку и вступил в бой с догматами Паламы, выдвигая обвинение в двоебожии и во всем, что выводится из этого основания.
729
В оригинале: xf)v аѲЛг)тіісг]ѵ таитг)ѵі ЬіапЛгореѵ ѲаЛаастаѵ — «переплываем подвижническое море».
735
В оригинале: xà реѵ пдшта cru|aߣpAr]K<i>g етераѵ, но мы следуем конъектуре ван Дитена, который предлагает вместо етёраѵ читать ÉTÉQOIÇ.