Ведь мы пришли [сюда] не добровольно, но были приведены очень даже против нашей воли и вынуждены направлять ход нашей речи не туда, куда указывает нам наше желание, а туда, куда заставляет обладающая властью рука и язык, и показать, до какой степени следует повиноваться царям, а до какой не следует. Ибо мудрый Соломон сказав, что есть три вещи, которым возможно легко совершать путь, и четвертая, которая хорошо переходитж, показал, что это царь, выступающий с речью перед своими подданными. Что бы он ни захотел сказать, как бы, когда бы и где бы, с кем бы, и со сколькими бы — если возникнет какая-либо необходимость, — императору легко все обдумать, насколько и как он хочет, [еще] до возникновения необходимости. И когда необходимость наступит, он может говорить о том, что прежде обдумал, и ни один слушатель не может помешать ему, но все аплодируют ему, возносят похвалы и как бы соревнуются друг с другом в усердии, кто превзойдет остальных в лести. Тогда он сам себя превосходит в красноречии и презирает как невежд желающих противоречить ему, если только таковые найдутся. Хотя бы это был Сократ, Платон или Пифагор, нет абсолютно ничего, что бы воспрепятствовало вменить несчастного в карийца[737][738]. Так что, если кто-либо из таковых будет готовиться заранее, то напрасной и бесполезной будет вся его подготовка, когда император повернет ход речи в другую сторону, и он покажется мало чем или вообще ничем не отличающимся от пытающегося писать на воде или ловить сетью дыхание ветров.
Ибо время [когда ему придется] говорить не будет подходящим для того, что он задумал, и то, что он заготовил, намереваясь говорить, будет стоять недалеко от кораблекрушения, а он в одно мгновение испытает все несчастья. Вот почему, а также потому, что не присутствуют епископы православных со всей ойкумены, когда у нас идет расследование относительно догматов, никоим образом не привычных церкви, нашему желанию соответствует вовсе не быть здесь, но, сидя дома, вести спокойную жизнь. Ибо прежде всего прочего следует сохранять в этих вещах отеческие обычаи и привилегии абсолютно неповрежденными и без каких-либо отклонений — так, как написано и как это было практикуемо, как об этом говорит и искусный в богословии Григорий: «Мы, извлекающие [из Писания], вплоть до последней черты и буквы, точный духовный смысл, отнюдь не согласимся — ибо это было бы неблагочестиво, — будто бы даже самые малозначительные деяния были [священными] писателями без какой-либо цели подробно описаны и до настоящего времени сохранены в памяти, но [считаем, что это было сделано], чтобы нам иметь напоминания и примеры, как судить в подобных обстоятельствах, если выпадет случай»3**.
Но также и книга Деяний божественного и вселенского Шестого собора, оправдываясь за медлительность западных епископов[739][740], приводит в качестве причины необходимость собираться епископам из Британии и тех Океанических областей, а также из остальных регионов тамошней Европы, «так как, — сказано там, — совершать такие вещи нужно от [лица] всей общности, а ни в коем случае не односторонне, дабы все, зная, что делается для божественной и апостольской веры, были согласны друг с другом»[741]. Подобным же образом и божественный Максим в Диалоге с Пирром говорит, что [никакое собрание] не может называться собором, если оно не обладает [соответствующими] признаками, «не по соборным правилам и церковным установлениям составилось», если «не были присланы письма или местоблюстители от других патриархов», и поэтому оно «наполнило вселенную соблазнами раздоров»[742]. Однако, поскольку ты дал нам, пришедшим вопреки нашей воле, хоть какую-то возможность говорить, то нужно, чтобы, как на ипподромах чистят беговые дорожки для скаковых лошадей и делают всю поверхность свободной от бревен, камней и тому подобного, так и теперь, когда мы начинаем говорить, словесное ристалище должно оставаться свободным от всякого оскорбительного отношения. Ибо речь — словно некая статуя: как там, когда работа скульптора проходит беспрепятственно от головы до ног, можно точно видеть, насколько она гармонична, и если она хорошо сделана художником, то ею любуются, а если нет — скульптор очевидно становится посмешищем (alaxûvrjç à0Ar)xf]ç); так и здесь, когда никто не прерывает речь, не нарушает до самого конца ее связность, словно выскакивая из засады, присутствующие смогут право судить, логична ли была наша речь, или уклонилась от целей истины.
738
Gregorius Nazianzenus, Apologetica (Oratio 2), в: PG, vol. 35, col. 504C; в рус. пер. Слово 3). В этом Слове Григорий Богослов оправдывает свое удаление в Понт после рукоположения в пресвитеры и возвращение оттуда, а также учит, как важен сан священства и каков должен быть епископ.
739
Вероятно, имеется в виду 4-е Деяние, а именно Послание папы Агафона Константину, верховному императору, Ираклию и Тиверию августам. См.: Sacrorum Conciliorum Nova Amplissima Collectio, ed. J. D Mansi, vol. 11 (Floreniae, 1765), p. 233 ff. (Деяния Вселенских Соборов, изданные въ русском переводе, т. 6, с. 31 след.).
742
Aristoteles et Corpus Aristotelicum: Ethica Nicomachea, 1137b, 30: «В лесбосском зодчестве правило (каѵсаѵ) из свинца; оно изгибается по очертаниям камня и не остается [неизменным] правилом».