Затем божественный апостол Павел, придя, говорит: «Я не передал вам, братия, ничего своего, но то, что принял от Иисуса»[753]. И снова, в Послании к Тимофею, он говорит: «Ты же пребывай в том, чему научен и что тебе вверено[754], а от непотребных новшеств (каіѵофсоѵіад)[755] отказывайся[756]». И еще: «Если кто благовествует вам, — говорит он колос-сянам[757], — не то, что вы приняли, да будет анафема, если бы даже это был ангел с неба, или я, Павел»[758].
Смотри, какую силу имеют пределы отеческих правил, и какими замками и засовами они всегда продолжают ограждать их наследников.
Затем пришли подвижники благочестия и на основании апостолов и пророков[759] прекрасно построили свою борьбу и мученические подвиги. А ты считаешь, что если не поработишь и свободу церковных канонов, став для них самих законом, то твоя царская власть останется слабой и не будет в ней никакого величия. Ведь если о вещах, которым по природе свойственно созидать друг друга, мы будем говорить, что они друг для друга являются губительными, то ничто из них не останется не вышедшим из пределов собственной природы. У тех, кто такое допускает, и реки моіут течь вверх. Ибо не в том, чтобы желать господствовать над отеческими правилами и мнениями, проявляется забота о достоинстве царства, но в том, чтобы стремиться подчиняться отеческим правилам и законам. И покуда кто желает быть благоразумным, он никому не позволит понимать это по-другому. Ибо они[760] не лишают царство силы и благопристойности, но [напротив] они их в нем упрочивают. Если уж они означают ниспровержение государств и властей, желающих управляться хорошими законами, то вряд ли вообще что-либо может стать для них укреплением.
Затем — если даже оставить в стороне все остальное, о чем мы говорили до сих пор, и о чем будет сказано в дальнейшем — кто сможет доверять такому суду, в котором одинаково совершаются клятвы и расторжения клятв в отношении одних и тех же вещей, как если бы кто, отрезав правую руку левой, говорил, что он тем самым скорее спасает ее? Я думаю, ты и сам знаешь — ведь это должно быть еще свежо в твоей памяти, поскольку я много-много раз говорил тебе, — что ты не тот, кто вылечит эти язвы церкви. Да и как бы ты это сделал, когда ты сам всегда был виновником этих недугов? Но сейчас не об этом; но, начав с начала, я по порядку расскажу обо всем максимально точно ради присутствующих, дабы всем было легко следить за повествованием, отмечая детали в соответствующих местах».
Император же сердился, его лихорадило от гнева, он постоянно вертелся на царском троне и попеременно то распрямлял ноги, то снова сгибал и соединял вместе. В некоторых местах он даже приказывал, чтобы я замолчал, указывая на то, что день уже подходит к концу. Впрочем, он делал это с обычной для его характера мягкостью. Ибо прежде он, предваряя мою речь вступительными словами, публично сказал, что ни себе, ни кому-нибудь другому он не позволит мешать мне говорить. Его кротость вызывала сильные рукоплескания в рядах его приближенных, которые стояли вокруг него и, тайно гневаясь, время от времени отпускали в наш адрес кое-какие [едкие] словечки, а его открыто хвалили за долготерпение.
«Поскольку Палама [сказал я императору] всегда выставляет Варлаама Калабрийского виновником своего богохульства и уже убедил тебя говорить то же самое, то слушай. Я утверждаю, что как Григорий Богослов, обрушиваясь на ариан, говорящих, что Сын просто подобен Отцу, и одновременно лукаво добавляющих: «согласно Писаниям»[761], говорит, что «это 'согласно Писаниям' — просто приманка для простых умов, облекающая крючок нечестия»[762], — так и Палама здесь нашел в качестве приманки для простых людей имя Варлаама, ненавидимого из-за его латинской религии всеми ромеями, которые только знали его. Ибо он[763] еще прежде, чем Варлаам поселился среди византийцев, уже имел эту болезнь и утверждал при мне и при многих других [свидетелях], что видит сущность Божию телесными очами, и не только сам он, но и его наставник и тезка
Григорий Дримис[764]. А я тогда обрушил на них много порицаний, от божественных Писаний посрамляя их неуместные и невежественные речи, насколько позволяли обстоятельства. И я объявил это мудрым мужам — я имею в виду великого логофета[765] и тех, кто свою добродетель вместе с мудростью украсил еще и архиерейством. Это [утверждение Паламы], когда они услышали о нем, показалось им прямо-таки ужасным, они назвали его мессалианской ересью и уговаривали меня всеми силами души держаться подальше от таких разговоров, поскольку существует старинное предсказание, что против церкви Божией имеет быть очень большая ересь, смешанная из всех [прежних ересей] и пестрая, для исправления которой соберется едва не всемирный собор, на который сойдутся почти все епископы вместе с патриархами, и что собор этот будет Восьмым и вместе с тем последним.
754
В Послании: ксѵофсоѵіац — «пустословий», но в византийском произношении дифтонг аі звучит так же, как і, так что эти слова могли смешиваться.
763
Григорий Дримис (греч. Грг)уоріск; ô Apipûç) был наставником Паламы на Афоне, куда он пришел из Константинополя в 1323–1325 г. В конце 20-х он снова появляется в столице вместе с Паламой и участвует в диспутах с Григорой.