412
в такую безвыходность, что нам кажется, будто мы сильнее связаны неразрешимыми узами [принуждающими нас] к молчанию, чем оный Тантал, о котором рассказывает миф, что он стоял посреди озера, палимый вечной жаждой, но страшился невыносимого груза той каменной глыбы [которая нависла над ним] и не мог наклониться, чтобы попить.
Это [твое поведение] являет не нрав судьи, а имеет, скорее, вид мстительно сидящего в засаде и точащего на нас меч коварства. Однако нас не столько волнует Варлаам, сколько должен он волновать тебя, который ему, чужестранцу, оказал такое гостеприимство и даровал такое изобилие во всем, что тебе нет нужды ни в каком другом свидетеле, кроме себя самого. Так что не меня тебе нужно упрекать за него и постоянно ставить мне на вид его вину, а скорее себя самого. Ведь не я же тот, кто чрезмерными почестями подвиг его к неукротимой гордости и высокому о себе мнению. И не я тот, кто назначил его для тебя, а через тебя и для других велеречивым преподавателем [учения] божественного Дионисия[768] и выдающимся толкователем тайных догматов церкви и всех что ни на есть таинств нашего богословия, и кто этими и тому подобными [почестями] заставил его пренебречь отечеством ради этой чужой [для него] страны. И не я тот, кто этим побудил его яриться против всякой другой мудрости ромеев. Но я тот, кто очевидным образом сокрушил кедры[769] его гордости, подобно тому как тяжелая рука дровосека лишает дуб, кедр и кипарис их кроны. Я тот, кто тогда смирил и ниспроверг его, сам сохраняя душевное спокойствие и благородство непоколебимого знания, как прибрежный песок [укрощает] бушующее море, которое, когда буйный, и неукротимый ветер, обрушивающийся откуда-то сверху из арктических источников, поднимает его волны, пробуждается в необузданной ярости и угрожает суше открытой войной, но как только услышит голос прибрежного песка, читающего безмолвными устами каноны Творца, тотчас же отступает, страшась четких повелений Божиих, и, сдерживаясь, прекращает дерзновенный рокот своих валов.
И кто бы мог согласиться с таким [судьей], который одного и того же [человека] за одно и то же то восхваляет, то порицает? Ибо того, кого ты прежде превозносил, так сказать, до небес как сильнейшего из богословов, ты теперь пытаешься показать ничего не знающим. Как кто-нибудь мог бы осудить меня, и тогда, и сейчас одинаково бранившего его за одни и те же вещи, то есть за те, в которых он с нами не соглашался? [Под бранью] я имею в виду [свои выпады насчет того], что человек этот весьма хромал в эллинской учености и внешней образованности.
Тебе он был другом, пока был жив, а после смерти стал врагом и тогда был во всех отношениях хорош, а теперь наоборот. А для меня он как тогда был врагом, так и теперь не друг. Так что, когда ты теперь ругаешь его, то ругаешь друга; а я, и теперь поставляя его вне круга моих друзей, являюсь поступающим так по отношению к тому, кто никогда не был моим другом. Так что, если кто во всех [жизненных обстоятельствах] сохраняет теоретические и практические принципы одинаково непоколебимыми, то про такого всякий, я думаю, скажет, что он и обо всех прочих вещах будет судить право, и в догматах веры, в которых воспитан, хорошо утвержден.
Далее, почему ты, после того, как суд над ним получил тогда удовлетворительное завершение, вынуждаешь теперь пересматривать его дело, когда Палама уличен нами в других, еще более многочисленных, богохульствах, которые он каждый день добавляет и выказывает в своих писаниях? Ведь не можем же мы его, покойника, расспрашивать о том, что он говорил тогда, а что сейчас. Если же у вас есть такая необходимость, то у эллинов есть один софист, пишущий диалоги с умершими. Он, если хотите, весьма изящно передаст то, что было им сказано [тогда] и что он говорит [сейчас]. Ибо для нас это совершенно невозможно».
И хотя Палама, [будучи вне себя] от гнева из-за насмешек [в свой адрес] несколько раз перебивал меня, я продолжал свою речь, не обращая ни малейшего внимания на его жужжание.
«Некий исследователь правды мог бы, пожалуй, выступив, сказать, что Палама никогда с достаточным основанием не освободится от обвинений, если [даже] оный [Варлаам], будучи латинянином, не постеснялся публично представить доказательства его нечестия. Ибо не потому, что они латиняне, мы дистанцируемся от этого народа, но из-за некоторых обвинений [в их адрес], каковые если бы были отложены в сторону, то во всем остальном они ни в коем случае не были бы для нас отлученными от [церковного] общения. Или же, если латиняне учат о [совершенном] во плоти домостроительстве, смерти, погребении, воскресении и прочих [деталях, относящихся к жизни] нашего Бога и Спасителя, то, может быть, нам, из-за того, что они латиняне, невозможно согласиться с ними? Да не будет! Ибо даже новацианина[770] Сисиния[771] Первый [вселенский] собор не отверг [в качестве свидетеля] по причине его религии, но имел его сильнейшим помощником против Ариева безумства[772]. Также, отвергая Оригена[773], мы отнюдь не отвергаем большинство его книг. Неложным свидетельством в пользу сказанного является его полемика против проклятого Цельса[774] и другие его книги, которые использовали божественные отцы, трудившиеся над истолкованием Священного Писания[775]. И, обходя молчанием большую часть, [упомяну только, что] мы находим, что святой Четвертый вселенский собор, а также Шестой наставляют нас, что нужно удаляться не от всего, что случается говорить еретикам[776]. Потому что если они единого Бога исповедуют Творцом всех вещей, а мы будем отказываться от этого, то мы сами очень скоро навлечем на себя огонь геенский. А что может быть хуже этого?
769
Новацианство (или новатианство) — ригористического толка раскольническое движение ПІ-ѴІІ вв., получившее свое имя от римского пресвитера (впоследствии антипапы) Новациана.(лат. Novatianus; ок. 200–258), основавшего отдельную общину так называемых «чистых» (ка-фаров), распространившуюся по всей Римской империи.
770
4,7 Сисиний (греч. Liaîvioç) — новацианский епископ Константинополя, упоминающийся в Церковной истории Созомена Саламинского (кн. 8, гл. 1).
772
Ориген (греч. Пріуеѵг)»;, лат. Origenes Adamantius; ок. 185, Александрия — ок. 254, Тир) — выдающийся христианский богослов, философ, ученый, осужденный V Вселенским собором как еретик.
773
Против Цельса (греч. Ката КеЛсгоѵ, лат. Contra Celsum) — восемь книг Оригена, написанных в 249 г. в опровержение сочинения Цельса Истинное (или правдивое) слово, одно из самых обширных апологетических сочинений в защиту христианства перед лицом оппонировавших ему языческих философов.
774
Имеются в виду Гекзаплы (Гексаплы, Гексапла, греч. Е£,аттЛа, лат. Нехаріа) — синоптический свод шести (отсюда название) различных текстов Ветхого Завета, составленный Оригеном около 245 г. Первый в истории образец библейской критики.
775
Поиск по слову «еретик» в электронной версии Актов IV Вселенского собора не дал результатов, соответствующих данному утверждению Григоры, а Акты Шестого собора и вовсе отсутствуют пока в электронном формате. Не имея возможности досконально изучать их, мы оставляем эти слова Григоры без подтверждения или опровержения.
776
Здесь игра слов: имеется в виду как время суток (см. выше прим. 241), так и собственно стража, впустившая Кантакузина в город.