Когда же император стал упрекать меня за многоглаголание и захотел прервать, я произнес: «Скажу еще немного, и замолчу». И, вернувшись к тому месту [где он меня перебил], я сказал:
«Если ты этого хочешь, о царь, то возвращение благочестивого мира церкви Божией на прежнюю стезю простоты может быть весьма легким. Ибо, когда возможности счастливо совпадают с желанием, нет абсолютно ничего, что стояло бы на пути, будь то к лучшему или к худшему. Ведь и знаменитому императору Константину удалось почти триста лет идолопоклонства исправить в течение короткого времени, и, с другой стороны, когда Юлиан, наоборот, склонился к идолопоклонству, едва не все подданные вскоре также к нему вернулись. Продолжая и далее в том же духе, можно увидеть, что подданные всегда бездумно следуют за правителями, подобно тому как опадающие листья дуба или что еще там есть легкого и невесомого — за дыханием ветров. Так давай же, царь, верни прежнее благоустройство церкви Божией, которую разодрали и разделили на части новшества Паламы, наполнившие бесчисленными смятениями едва не всю вселенную. Это, безусловно, будет для тебя очень просто, если ты захочешь целиком предать огненному пламени его книгу, которая представляет собой нагромождение всех ересей вперемешку. И если от некоторых невежд ускользает ее богохульный смысл по причине смешения терминов и темного и туманного слога, то мы раскроем его и все покажем в деталях и в целом.
Ибо такова обычная практика ересей, изворотливая и труднораспознаваемая, сохраняющая большое сходство с горными чащобами и ущельями, чтобы,"как оттуда грабители неожиданно выскакивают навстречу проходящим через них в простоте сердца, так и они, как бы [выскакивая] из тьмы спутанности и загадочности омонимических и по-лионимических выражений, ниспровергали бы простоту благочестивого учения. Вероятно, это так и должно быть в силу противоположности, что православие украшено простотой, а противное ему зло является смешанным из многих элементов и пестрым. Это как раз и проясняет прославленный богослов Григорий, говоря: «Было время, когда наши дела процветали и шли прекрасно, пока эта избыточность, крикливость и искусственность богословия не имела доступа во дворы Божии, но говорить или слушать о Боге что-нибудь излишнее значило то же, что играть в камешки, обманывая зрение скоростью их перекидывания, или плясать перед зрителями, очаровывая их разнообразными и женоподобными изгибами [тела], а простота и благородство [слова] считались благочестием. Но с тех пор как Сексты[779], Пирроны[780] и состоящая из антитезисов речь (г) аѵтіѲетсх; уЛсІктста) подобно какой-то ужасной и злокачественной болезни вторглись в наши церкви, пустословие стало считаться образованностью и — как в книге Деяний говорится об афинянах — мы ни в чем охотнее не проводим время, как в том, чтобы говорить или слушать новое[781], какой Иеремия, один умеющий уравнивать плач страданиям, оплачет наше смятение и помрачение?»[782]
Смотри, как великий [богослов] восхваляет прежнюю простоту божественных догматов и признает избыточность богословия достойной многих слез, поскольку она становится для церкви Божией причиной бурь и кораблекрушений!
Ибо так совпало, что то, чему случилось быть необходимым, подается Создателем природы в простой и для всех доступной форме, чтобы, если употребление необходимого для природы оказалось бы трудным, за этим не последовала погибель [живых] существ (xoïç оОаі). Итак, натренировав сперва логику на примере более грубых, телесных предметов, как наиболее доступных чувственному восприятию, поднимемся затем наиболее понятным способом, словно по неким ступеням, до божественных догматов церкви. Я думаю, что этот великий элемент, воздух — изобильное богатство всей природы, Бог потому предоставил всем горам и пещерам, островам и материкам, вплоть до верхних слоев и краев неба, простым и неразнообразным, чтобы абсолютно ничто никоим образом не было лишено основы жизни, испытав недостаток [в нем]. И вообще ничто из всего сущего в мире не осталось без него, разве что оно совсем лишено бытия (уеѵесгеак;). Затем причисли сюда свет этого небесного светила, вторую необходимую вещь — я говорю о пурпурном покрове неба, об огне солнца, который поддерживает жизнь всего на земле. Ибо и она всем желающим всегда предлагается во всеобщее и частное распоряжение как неотъемлемый дар, равно богатым и бедным, начальствующим и подчиненным, и никто на земле не непричастен его благам, кроме не имеющего никакого участия в бытии. Затем рассмотри и третью вещь, необходимую для природы — жидкую сущность вод, также бесконечно изливаемую на воздух, землю и на все места, явные и неявные. Подтверждают мое слово реки, озера, источники и все естество внутренних вод земли. Но, чтобы нам незаметно для себя не увлечься пространностью речи, задерживаясь на приятных для слуха словах о каждом из величайших элементов мироздания, давайте вернемся на первоначальные стези нашей речи.
779
Пиррон из Элиды (греч. Пиррсоѵ, ок. 360 до н. э. — 270 до н. э.) — древнегреческий философ, основатель древней скептической школы, придерживавшейся того мнения, что ничто в действительности не является ни прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым, так как в себе все одинаково, и поэтому оно не в большей степени одно, чем другое.
781
Gregorius Nazianzenus, In laudem Athanasii (Oratio 21), в: PG, vol. 35, col. 1093D-1396A.